. . .

Запах был первым, что ударил в ноздри Саши Ермолаева, когда он переступил порог квартиры. Это был не просто бытовой запах немытой посуды или застоявшегося воздуха. Это было нечто плотное.. беспросветной тоски, пыли, старого чая и немытого тела. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было не только вдохнуть, но и потрогать. Саша сдержал гримасу отвращения, но не к грязи, а к тому, что она значила. Сердце сжалось от знакомой, тугой боли, похожей на предчувствие потери. Он знал, что снова застанет его вот таким — раздавленным и опустошенным. Илья сидел на краю разобранного дивана, спиной к двери, уставившись в черный, пыльный экран телевизора. Казалось, он даже не услышал скрипа открывающейся двери. Он был похож на выцветшую фотографию того яркого, харизматичного парня, что раньше срывал хайп в интернете, заставляя миллионы людей смеяться. Теперь же в его потухшем, словно запыленном взгляде не было ничего, кроме густой, вязкой апатии, в которой увязали все мысли и желания. Комната была физическим воплощением его внутреннего состояния: одежда разбросана по всем поверхностям, пустые пачки от чипсов и картонные коробки от доставки, кружки с засохшими на дне остатками чая. В этом хаосе не было жизни, только медленное гниение. — Илюш... — тихо, почти шепотом, позвал Ермолаев, осторожно подходя ближе. Яцкевич медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, перевел на него взгляд. В его глазах, на секунду, мелькнуло что-то живое — клубок из стыда, вины и бесконечной усталости. Он попытался что-то сказать, сформулировать оправдание или приветствие, но губы лишь беззвучно задрожали, не издав ни звука. — Молчи, ничего не надо, — Саша присел перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне, и взял его холодные, безжизненные руки в свои теплые ладони. — Я тут.. Саша повел его в ванную, бережно, но с непререкаемой твердостью, направляя каждый шаг. Илья покорно позволял делать с собой всё что угодно: снимать с него грязную футболку, расстегивать джинсы. Его тело было вялым, тяжелым, лишенным собственной воли. Когда теплые струи душа намочили его спину, он вздрогнул всем телом, словно от удара током, и закрыл глаза. Саша не говорил лишних слов. Он молча намылил жесткую мочалку густой пеной и медленными, плавными движениями, начал смывать с него слои депрессии. Илья прислонился лбом к прохладной кафельной стене, и по его щекам вдруг потекли слезы. Они были тихими, без рыданий, смешиваясь с потоками воды, будто его душа, размягченная теплом и заботой, наконец, нашла выход. Ермолаев видел, как дрожат его плечи от беззвучных рыданий, и просто положил ему на мокрое плечо свою ладонь. Чистого, пахнущего шампунем, и закутанного в мягкий, свежий халат, Яцкевича усадили на кухне. Саша, уже грел на плите кастрюлю, готовя на скорую руку, но с любовью рамен. Аппетита у Ильи не было вовсе. Даже вид еды вызывал у него тошноту, а вкус, он знал, будет похож на безвкусную глину. — Немного, хотя бы, — сказал Саша мягко, но с той интонацией, что не оставляла места для споров, ставя перед ним дымящуюся тарелку. — Я не прошу всё. Если немного, то это уже будет нашей маленькой победой. Илья послушно, как автомат, взял вилку. Его движения были механическими, лишенными всякого интереса. Он медленно жевал, почти не чувствуя вкуса. Но под пристальным, теплым, ободряющим взглядом Саши он съел не три формальных макаронины, а почти половину порции. Это и правда была победа — крошечная, но очень важная. Пока Илья ел, Саша включил на ноутбуке «Наруто». Зазвучали старые, знакомые до каждой нотки саундтрека серии, заполняя комнату звуками битв, криками персонажей и знакомыми репликами о дружбе и упорстве. Настроение у Яцкевича немного поднялось. Было приятно и спокойно на душе, а не тревожно. Позже, когда Ермолаев прибрался в гостиной, вынес несколько пакетов с мусором и распахнул окно, впуская в комнату свежий, холодноватый воздух, он сел рядом с Ильей на диван. Воздух в комнате стал чище, светлее, в нем снова можно было дышать полной грудью. Илья, укутанный в мягкий плед, все так же смотрел в одну точку, но его плечи уже не были так напряжены, а лицо не казалось маской из камня. Саша обнял его за плечи и притянул к себе. Илья не сопротивлялся, не отстранялся, а лишь обмяк, безвольно и с полным доверием прижавшись к его твердому, надежному плечу. Они сидели в тишине, и лишь с экрана доносились приглушенные звуки аниме. Но тишину прервал Илья. — Прости... — тихо, почти шепотом, сорвалось с его губ. Глаза снова наполнились влагой, но он быстро потер их кулаком. — Спасибо тебе. Я... я чувствую себя... более живым. Сейчас. Саша вздохнул и улыбнулся. Он склонился и оставил мягкий, продолжительный поцелуй на лбу Ильи. Потом положил свою ладонь ему на щеку, нежно поглаживая кожу большим пальцем. — Значит, мы съедимся. — Что? — Илья оторвался от его плеча, смотря на него с недоумением. — Я не могу тебя больше так одного оставлять. Ты слышишь? Я тебя люблю. Даже вонючкой. И от этих простых, дурацких слов на губах Ильи дрогнули уголки, и проступила слабая, но настоящая улыбка. Его сердце, которое так долго билось медленно и лениво, словно собираясь остановиться, забилось чаще, отдавая в висках горячими, живыми толчками. Он чувствовал себя любимым. Не идеальным, не сильным, не успешным, а просто — любимым. И все плохие мысли, все черные тени на мгновение отступили, испарились в тот самый проветренный воздух, уступив место яркому чувству. Илья медленно приблизил свое лицо к лицу Саши. Их взгляды встретились. Во взгляде Ильи была робкая надежда и благодарность. Он закрыл глаза и мягко прикоснулся к губам Саши своими. Их поцелуй не был страстным или требовательным. Он был тихим, медленным и невероятно нежным. Губы Ильи, сначала суховатые и неуверенные, лишь слегка прикасались к губам Саши. Ермолаев ответил им тем же. Он не спешил, не захватывал инициативу, а лишь позволил им быть вместе. Он чувствовал, как губы Ильи под его губами постепенно размягчаются, согреваются, начинают отвечать. Илья чувствовал, как по его телу разливается долгожданное, почти забытое спокойствие. В этом поцелуе не было страсти, которая требует, в нем была любовь, которая исцеляет. Он чувствовал тепло губ Саши, их текстуру, их безграничную терпимость, и это тепло проникало глубоко внутрь, согревая самые закоченевшие, одинокие уголки его души. Яцкевич благодарен Саше, что тот его терпет. Ермолаев медленно отстранился от родных губ, поглаживая мягкими движениями волосы своего партнера, а тот прижался головой к руке Саши. — Я люблю тебя. — произнёс Илья и улыбнулся снова. Улыбка была искрення. Саша рад. Рад, что наконец-то лучику солнца становиться лучше. Он рад видеть его улыбку.