Часть 1

За месяц до их встречи Цунаде, и так всегда ею недовольная, вручила ей тёмный пузырёк с таблетками. Сакура привыкла ничего не спрашивать раньше времени, «не бежать вперёд паровоза», потому молча приняла и ждала разъяснений. — Каждый день, строго по времени — в восемь вечера. Пропустишь — с кровати встать не сможешь, — выдала Цунаде что-то мало похожее на объяснение. — Это что? — робко поинтересовалась Сакура, ещё более зашуганно, чем обычно. Она поняла это тут же, ведь на лбу Цунаде пролегла неодобрительная складка. Ну а что было делать — последние недели слова о разочаровании и недостаточной работе звучали постоянно. Сенджу ни разу не сравнивала её работу с где-то случавшимися успехами сокомандников, но в том и не было нужды: Сакура сама добавляла эти слова мысленно. Она тюкала себя упрёками исправно, по часам, каждый день. Идея уйти, правда, ни разу не посетила — тогда она точно стала бы ничем и никем. Как он, — потом вспоминала она. Но то было потом. — Это подавит твои чакра-каналы и закроет их на время. Мы займёмся печатью сотни на эффекте отмены от таблеток, когда чакра хлынет из переполнившихся ею полостей. Каждый вечер, ровно в восемь вечера она принимала в себя то, что давило её со всех сторон. Почему-то первой от такого сильного удержания вылезла обида на всё и всех от недооценённости, хотя Сакура и пыталась не заниматься самообманом. Прошло слишком много времени, прежде чем она нашла причины своему нехарактерному поведению — чёртовы таблетки сжимали её, её всю, до кончиков пальцев, в тисках. Как обычно бывает, всё обвалилось в один момент. — Я с Ино, — сказала в тот день Сакура, уходя из дома и надеясь всю ночь гулять в торговом квартале под лицами предыдущих Хокаге. Таблетки лежали в сумке. И, разумеется, никакой Ино не было и в помине — та была занята со своей вполне целой командой. Она долго смотрела на бутылёк, думая, не разобьётся ли он в кармане. Решила, что ему безопасней в сумке, и отправилась в бар подальше от дома. Она даже не сразу его узнала. Не сразу вспомнила имя, потому когда он назвался другим, на секунду Сакура ему поверила. — Сколько тебе лет? — расплылся в улыбке он. У него были ровные, белые, мелкие зубы. Он принёс ей второе пиво. — А сколько ты думаешь? — спросила Сакура в ответ, удивляясь, что он смог забыть её розовые волосы и мордобой с подружкой на поле за несколько лет. Генма прищурился. — Двадцать? Она обиженно рассмеялась и назвала истинный возраст. Его ничего не смутило. Единственное, что сказал — но и то на следующее утро: — Не красься больше. Особенно этой красной клоунской помадой. Сакура допивала уже третье пиво, запивая вишнёвой настойкой. И оно, и настойка были явно лишними, но осознание пришло только после того, как она успела трижды отметить своей рвотой их путь до его дома. Она даже плакала через пару дней, сокрушаясь от собственной дурости. Потерю сумки она обнаружила, когда в три часа ночи они завалились к нему в общагу. Сакура впервые была в гостях у парня. Не у знакомого парня в поместье, квартире или доме. В маленькой комнатушке общежития с общим душем у какого-то незнакомого парня. Мужчины; если вспомнить, что они с Какаши одного года выпуска. Его не смутило ни её полубессознательное состояние, ни то, что она была когда-то ученицей Какаши. Не смутили её воняющие блевотой ладони и то, что она могла быть чем-то больна. Повезло или нет, что она была вусмерть пьяна, — вопрос двоякий. Смогла бы отбиться, если что. Или сказала бы «да», осознавая себя в пространстве. Но, анализируя себя в тот вечер, ночь и утро, Сакура знала одно — жалеть она не собиралась. Никогда она ещё не была так счастлива. Абсурд происходящего повергал только в шок и непонимание, но так легко на душе ей не было еще никогда. На её памяти это был первый и последний раз, когда она спала с краю, на его левой руке — она у него постоянно болела. Они ещё ходили на кухню и разговаривали с Райдо — это Сакура помнила, а вот как вернулись обратно в спальню, из головы выпало. Она нахамила им обоим. Когда Генма хотел что-то сказать, Сакура громко ляпнула: «закрой рот». Сначала жалела, а потом больше смеялась. Но то было и неважно. Сумку они так и не нашли, а значит, и таблетки тоже канули в Лету. Родители уехали через пару дней. Мама была так поглощена папиной командировкой, что даже не обратила внимание на понурый дочерний вид и не стала сильно кричать. Так она, ко всему прочему, оказалась ещё и одна в доме. В любой другой месяц, период жизни, она бы обрадовалась, но сейчас, оказавшись одна, ночью заплакала от ощущения собственной никчёмности. Даже обед с Ино, с которой она на эмоциях поругалась, а потом за удоном же и помирилась, не спас ситуацию. Она сидела в приёмке на первом этаже и нервно рисовала круги на отрывных квадратных листочках. Надо было сказать Цунаде. Цунаде, которая улыбалась всем, кроме неё. Которая хмурилась, ругалась и никогда не была довольна её работой. В окне лил дождь. Час пик подходил к концу, когда Генма появился, чтобы подпереть косяк двери. — Чего не приходишь? — спросил так, будто они договаривались. Внутренне она съёжилась. Хотелось забыть обо всём. Его квартира — стихийное бедствие, сам он — не язва, а гнойная рана, брызжущая гнилью сарказма на всех вокруг. Кроме того, как она помнила, в этом же общежитии жил Какаши. Сакура вдохнула чуть глубже, чем обычно. Нервничать сильнее уже было просто невозможно, стоявший в дверях раздражитель был подпороговым по сравнению с её реальными проблемами. — Куда? — В бар. — Не знаю. Я случайно зашла в тот день. Генма видимо ждал, что она скажет что-то ещё, но Сакуре оставалось только изобразить бурную деятельность: начать заполнять последнюю карту приёма: за стопкой других не было видно, что она обводит кандзи по контуру. «Уходи уже». — Тогда я тебя приглашаю. Сегодня. — Я поздно закончу, — бормочет Сакура. — Когда? — В десять, — тут же отвечает она, прекрасно понимая, что время странное и неправдоподобное, учитывая время смены врачей. — Тогда подожду тебя в баре. — Генма кивает на дождь и ухмыляется. — Снаружи не кайф. По окну стучит довольно громко, а у неё нет зонта. — Я не хочу, — поднимает она взгляд к двери, успевая рассмотреть его ленивую позу со спрятанными в карманы штанов руками. Он вдруг улыбается и закатывает глаза. Сакура не сразу понимает: Генма думает, что она капризничает. — Ну если вдруг захочешь, приходи. Буду один. Генма ушёл, не став прощаться, будто они ещё увидятся вечером. Первые несколько часов Сакура действительно была в том уверена, а потом, заглянув к Цунаде, передумала. Никто не собирался с ней сюсюкаться, но чтобы постоянно терпеть сопротивление… и стыд, вечно один стыд, потому что не получается… Кажется, ей первый раз сказали, что будут её ждать. А она опоздала на полчаса от времени, когда обещала быть. Он действительно сидел один, чем-то в мыслях нагруженный, но когда она села рядом на стул, улыбнулся. И первое, что сказал, было: — Надо было тебя забрать, чтобы была вовремя. Так они и начали встречаться. — Я хочу сегодня начать, — спокойно говорит Сакура, всем нутром удивляясь собственной лживой непоколебимости. Она кладёт ладонь Генме на грудь, останавливая. Он на секунду тормозит. И так уже лежит, моргает пару раз непонимающе, а затем в том же тоне отзывается: — Пожалста. Ему понравилась её инициатива. Он никак этого не продемонстрировал, убрав наверх руки и давая ей поле для действий, но Сакура знала, что ему понравился её вопрос. Технически, в тот вечер она уже не была девственницей. Пришлось совсем немного приврать в ту первую встречу, иначе испуганный вид Генмы, выражающий его красноречивое отношение к принимающей неприятный оборот ситуации, грозился вылиться в его отказ пить с ней дальше. А потом и спать. — Не могу, — её лоб прорезала горизонтальная складка. Член скользил в руке от её слюны, и, как бы она ни направляла его в себя, он всё не хотел входить. У Генмы дёрнулся кадык. Голос его в темноте спальни всегда грубел и опускался на пару тонов ниже. — Для начала сядь, — посоветовал он и тёплыми сухими руками бескомпромиссно надавил на её бёдра сверху. Сакура свистяще вдохнула и медленно опустилась вниз: до этого она и не замечала, что стояла на коленях, сражаясь с неподдающимся членом. Он вошёл внутрь, и Сакура с задушенным вздохом замерла, когда Генма буквально через секунду приподнял бёдра и вошёл до конца. Она уперлась ладонями в его грудь и приподнялась обратно, так, что член почти выпал. — Не двигайся, — приказала она тоном, который обычно себе не позволяла. — Не двигайся. Он отнял руки от её бёдер и завёл их под голову, расслабившись. Только член пульсировал внутри. Сакура повторила всё то же самое, но теперь в состоянии двигаться сразу, несмотря на дискомфорт. Когда она с самого начала всё контролировала, а он был под ней, страх отступал на достаточное для спокойного продолжения расстояние. Он дал ей подвигаться самой, а затем оперся ступнями о матрас, шлёпнувшись бёдрами о её ягодицы, и начал вбиваться в неё, вынуждая наклониться вперёд и ловя её губы в поцелуй. Затем он снова стал грубым, но начало всё-таки разрешило её страх и смутное настроение. Это был их третий раз. Веки разлепились с таким трудом, будто до этого их промазали клеем. Сакура обратно задремала, осознавая всё в доли секунды. Будильник сработал вовремя, но от двухчасового сна после грубой физической нагрузки её затошнило от усталости, и она прилегла ещё на пять минут. Пять минут, обернувшиеся часом дня, как она предположила по направлению лучей из окна. Перед глазами — всё то же: не лучшего вида квартирка, заваленная хламом, пылью и поломанная вдоль и поперёк. Клоповник, словом. Пост-фактум Сакура поняла, что пересказывать Ино эти виды было стыдно, но та на удивление ограничилась одним лишь советом, на деле бывшим прямым приказом: — Не смей там убираться. А ведь такая мысль у неё проскальзывала. Проницательная сучка. Неизменно она просыпалась, смотря на один и тот же комод, неизменно чувствуя позади голое горячее тело, от которого покрывалась ночью испариной и отодвигалась. Правда, одеяло было одно и какое-то куцее, поэтому уже через десять минут сквозняк щекотал спину и толкал к безобидному только во сне мужчине обратно. Неизменно он раскидывал руки, ожидая, когда она уляжется щекой на его грудь, или, если она отворачивалась, обхватывал сзади в недвижимый кокон. Сакура всегда видела перед собой на простыне его расслабленную руку, за которую в неотслеженные пока моменты слабости хваталась. Подползала пальцами и вкладывала ладонь в его, и он даже во сне переплетал с нею свои пальцы. Или когда был сзади, трахал её, оперевшись руками по обе стороны от её лица, она подползала пальцами и переплетала их сверху. Генма проснулся через пару минут. — Ты не пошла? Сакура шумно втянула в лёгкие воздух. Наруто наверняка побежал до её дома, проверить, спит ли. Возможно, вскочил на подоконник снаружи, чтобы обнаружить заправленную ещё утро назад кровать. А Какаши пожал плечами, не подозревая, насколько она близко была ночью. — Нет. Ничего страшного, — тут же добавляет она после ответа на вопрос, подсознательно всегда ожидая осуждения. Генма с закрытыми глазами отзывается: — Тогда и я сегодня не пойду, чтобы всё было по-честному. Он всегда хорошо спал в не всегда удобной позе. Это дало ей возможность предположить, как на самом деле он зависел от этого дискомфорта, дающего тем не менее закрыть дыру внутри. *** — Что за мода такая, с мылом бриться? Пена стоит рядом с тобой. Сакура едва удерживается от ответа. Она брила голени перед каждой тренировкой, когда лобок начинал зудеть — и его. В родительском доме никто не пользовался пеной для бритья, и если бы балончик с нею вдруг появился на полке в ванной, это стопроцентно вызвало бы вопросы. Меньше всего Сакуре хотелось вступать в лишнюю конфронтацию с матерью — её тоталитаризм иногда превращался в абсурд. Сакура уже убивала на миссиях, а оставалась всё так же немощна перед мамой, как в пять лет. Не лучшая черта, унаследованная от отца. Она не закрыла дверь в общую ванную; судя по отсутствию звуков, в ближних комнатах и в комнате Райдо никого не было. Генма вломился как к себе домой, и Сакура замерла с бритвой в руках. Даже не посмотрел на неё, сделав шаг к раковине рядом с душевой. — Не мог бы ты выйти? В отражении в зеркале она увидела, как он закатил глаза. Протянул руку и закрыл дверь душевой кабинки. И затем сказал про мыло. Сакура сглотнула. — Мне и так нормально. — Мм, — заносчиво промычал он, как всегда, когда хотел продемонстрировать её очевидную неправоту. В отличие от молчания, которым её награждал Саске, Какаши или Цунаде, в этом мычании не было и капли унижения или презрения как к ниже стоящей. А перед ним ведь она не только стоящей, но и лежащей. Она сдалась, и с тех пор этот запах — пены для бритья на ладонях — стал самым романтичным для неё запахом на долгие годы. Сакура делала вдох, и всегда, абсолютно всегда, оказывалась в грязной душевой кабинке, одной ногой на видавшем виды коврике, на который нельзя было встать без риска подхватить какую-нибудь заразу. Это был запах вина из только что сполоснутого бокала, запах удона, запах кровати и неудобной подушки в несменной в течение двух месяцев наволочке, на которой она в течение нескольких месяцев проводила большую часть недели, а он не виделся ни с кем, кроме неё. Ужасно-прекрасный запах. Запах его щёк, которые он брил вместе с усами, оставляя лишь щетину на подбородке по её мельком кинутой просьбе. *** Сакура повернулась к заляпанному мутному зеркалу спиной. По бокам оно изжило себя и потемнело, но посередине ещё можно было разглядеть лицо, чтобы привести себя в порядок. В этом зеркале жило много воспоминаний. — Это ты меня так покусал сегодня, — в риторическом вопросе зашипела Сакура, касаясь своей испещрённой кровоподтёками и серо-коричневыми синяками задницы. Плечом было больно двигать: там были видны хаотичные красные следы зубов. Но то всё мелочи. Ей не требовалось поднимать подбородок, чтобы продемонстрировать себе и будущим окружающим тёмно-розовый засос на трахее. Вот была настоящая проблема, а не синяки и затёсы на коленях. Она никак не могла привыкнуть к тому, что Наруто вернулся, и теперь они занимаются по графику Какаши. Этот факт сильно осложнял и без того полную конспирации жизнь — Генма проживал в общежитии и делил блочную комнату с Райдо, с которым на двоих у них был санузел. Кухня — общая, в конце коридора. — Что за зубочистка у тебя? — с кривой ухмылкой интересуется Сакура. Генма языком перемещает сенбон в другой угол рта. Он лежит на кровати, голый, с закинутыми за голову руками. Одеяло валяется на полу, сброшенное ранее с раздражённым рыком. — Бросаю курить, — цедит он, умудряясь смотреть даже в такой позе на неё сверху вниз. — Смотайся за пивом. Сакура подходит к сушилке, на которой висят её недавно простиранные трусы. Сжимает в ладони и понимает, что они ещё глубоко влажные. Она пришла в короткой теннисной юбке, без белья ей не выйти. — У меня трусы мокрые, — говорит она, параллельно борясь с чувством, будто её используют как курьера. Генма фыркает на неё. — Ненужная летом тряпка. Пиздуй давай. Сакура застёгивает тенниску сбоку, заправляет его футболку под пояс и, не забыв брошенные им на стол мятые купюры, поворачивает в скважине ключ и выходит. Руки пахнут пеной для бритья. Не доходя сто метров до общежития — лавочка перед тропинкой вдоль реки, где она, отдыхая от него, посидит полчаса или больше. Съест онигири, выпьет лимонад. Подумает о том, как команда номер семь отходит на второй план. Так он к ней и относился по большей части. Они ни разу не виделись «просто» на свидание. Ни разу не сходили в кино или местного пошиба театр; всегда всё заканчивалось постелью. Временами начиналось ею, но и заканчивалось обязательно там же. Можно было подумать, что он ей нравился. Всё было совсем не так: мало того, что он ей не нравился, так ещё и обращался он с ней довольно жёстко. Расскажи она Ино в подробностях, что между ними происходило (а она рассказала, но намного позже), та не поверила бы своим ушам. С ним, нагибающим её у кухонного стола, куда мог зайти любой желающий, сложно было построить диалог. Его практически природная жестокость, порождающая кровь на её бёдрах и — можно ли себе представить — упрёки о том, что она горбит поясницу от боли, безусловно отталкивала. На ней снова была белая юбка в складку. Всегда, когда он доставлял ей боль, она, вопреки обычному желанию, хотела наткнуться на Какаши в коридоре. Она хотела, чтобы он увидел засохшие разводы крови на внутренней стороне бедра, остановился и спросил, всё ли в порядке. Она стояла в смежной ванной комнате и мокрой ладонью тёрла засохшие бордовые подтёки. Меж ног нещадно щипало. Кажется, ей нравилось, что он о ней ничего не знал. И относился так потому, что их абсолютно ничего не связывало. Да и к трагедии их команды он никак не относился — вряд ли был в курсе, кто такой Учиха Саске. Ей было больно. Но Генма, к сожалению, был профессиональным любовником — если бы это могло быть профессией. Дверь в ванную распахнулась: его глаза быстро нашли её, сгорбившуюся и с выражением лица абсолютно потерянным. Его собственное при этом озарилось улыбкой: она могла бы походить на издевательскую, если бы Сакура уже не привыкла к его странной смене настроения — он прекрасно осознавал, что для сохранения положения после истязаний требуется быть нежным. Очень нежным. Генма развернул её за плечи к зеркалу. Из него на Сакуру воззрились собственные, полные разочарования, потускневшие зелёные глаза. Он был сильно выше и шире её в плечах. Его длинные отросшие волосы упали ей на плечи, когда он наклонился и поцеловал её в плечо, не разрывая зрительного контакта в зеркале. Ничего не спрашивая, он разжал кулак: из него выпало гранатовое ожерелье. Генма взял его за края и уложил Сакуре на ключицы. — Тебе нравится? Сакура сглотнула. — Да. — Хочу тебе подарить что-нибудь. Гранат тебе подойдёт. Генма не улыбается. Наклоняется, снова целует, только теперь под ухом. Сакура не отстраняется. Она с горечью понимает, что ждала этой нежности. Что в глубине души знала, чего ожидать. — Если тебе нравится, забирай, — вкрадчиво бормочет Генма, одной свободной рукой перехватывая её за талию и прижимая к себе. Сильно, до тяжести от попытки вдоха. Но Сакура даже не пищит. Лицо её бледнеет сильнее, и она опирается на его грудь позади. Она поднимает ладони, держась за его перекрывшую ей кислород руку. — Будешь есть? — Да. У него гладкие большие ладони. Она не сразу замечает, как для неё вдруг всё меняется. Если быть до конца точной — её привычные якори перестают работать, что немало обидно. Она заправляет за ухо выпавший из хвостика на затылке локон и поднимает глаза на доску. Вспоминает с медовой горечью о горящем в его окне общежития свете вчера ночью, когда она проезжала мимо на трамвае. И вдруг понимает: в ней всё-таки что-то надломилось. С тянущей болью и разочарованием, которые Сакура тут же топчет другими мыслями. Сакура переворачивает страницу и вдруг морщится. Она бегло оглядывает аудиторию, убеждается, что к ней, сидящей позади, никто не проявляет излишнего внимания, и наклоняется к страницам. От них разит сигаретным дымом — она уже успела выучить название марки. Сакура никогда ничего не приносила к Генме домой своего — одежды, косметики, разной нужной мелочи, кроме зубной щётки, потому как после двух встреч обнаружила, что в квартире бросающего курить Генмы всё пропитывается сигаретным дымом. Свои волосы она спасти не могла, но вот одежду была уберечь в силах — она вывешивала её на вешалке за раму подоконника снаружи и надеялась, что её не сдует ветром. В эту ночь она рассчитала, что не успеет перед занятием забежать домой, и взяла нужную книгу с собой. Не самый важный урок по истории искусств — Сакура всё ещё планировала стать полноценной куноичи, а подобная подготовка была обязательной. Видимо, когда она спала, Генма снова порылся в её пакете от ночной бессонницы, полистал книгу и надышал на неё тайком (интересно, от кого — ей-то глубоко фиолетово на его зависимость) выкуриваемыми утром сигаретами. И Сакура улыбнулась. Отвращение никуда не ушло, но к нему добавилась горчащая сладость. Слова лектора за эти мгновения успели стать фоновым шумом, и в обволакивающем летнем тепле аудитории Сакура закрыла глаза, продолжая улыбаться самой себе. Смакуя на языке отрывки воспоминаний. Ощущая приятную горечь от его часто отстранённого поведения, возвращающего с небес на землю, но в целом сводя всё к одному: воспоминанию своего отражения в зеркале крошечного квадрата его прихожей, где она расчёсывает медленно отрастающие волосы, а Генма шныряет в отражении из угла в угол своими широкими шагами, собираясь выйти вместе с ней. «Ты влюблена в меня», — ни с чего резюмирует он, закончив сборы и ожидая её позади, опершись о косяк. Сакура сдерживается в тот момент, чтобы не закатить глаза, но спокойно отвечает: — Не знаю, что должно произойти, чтобы я снова смогла в кого-то влюбиться и отдавать эмоции. Лектор поднимает её с места с каким-то вопросом. Сакура просит повторить, и затем наудачу отвечает что-то на её взгляд около-правильное. Ответ неверный. Не краснея и не пожимая плеч, Харуно садится на место. Как будто то, что предмет неинтересный до тошноты, даёт ей оправдание не слушать. С чего бы вдруг такой вывод? Она в него влюблена… Она хотела бы, конечно, но если и могла бы выбирать — это точно был бы кто-то другой. Какаши, например. Или… Сакура начала обводить каждую линию на полях чёрной ручкой. Даже Райдо кажется более удачным вариантом. Асума, кажется, миллион лет влюблён в Куренай… если так задуматься, большая часть поколения Какаши — либо глубоко женатые, либо так же глубоко холосты. Как, например, Генма. Он ловит её через пару дней на выходе из больницы; она выходит подышать свежим воздухом на лавочке, он — навещает помятого товарища, с которым был на короткой миссии в окрестностях. Сакура пьёт сок и не из вежливости интересуется, откуда травмы. Генма, спрятав руки по карманам, совсем как Какаши, жуёт кончик сенбона. Стоит рядом в расслабленной позе, но меж бровями дала тень складка. — Идиот, — просто отвечает он, судя по тону характеризуя именно товарища, — терпеть не могу, когда Райдо моча в голову ударяет, и он решает денег подзаработать. Бросил меня, козлина. Приходится мириться вот с этим дерьмом. У Сакуры ползут вверх брови. Она молчит, немного ошарашенная откровением. В голове крутятся следующие вопросы, но все они будто неуместны и не в круге позволенного в их отношениях интереса. Поэтому она просто отворачивается к дороге и тянет из трубочки сок. — Приходи сегодня, — нарушает только её смутившую паузу Генма. — Никого не будет, поедим хоть нормально. Никого — это значит, что главного, кого не будет, — это Какаши. Можно будет спокойно выйти на кухню, в душ и не бояться быть замеченной в чём мать родила посредь коридора. Она сама до конца не понимала, почему они оба не хотят этой встречи с Какаши (у Генмы стоял пунктик у всех имён на этаже): ею руководил то ли стыд, то ли смущение от того, чем она занималась и с кем. А вот что двигало Генмой в его почти демонстративной осторожности, оставалось загадкой. Сакура почти обиделась, что он скрывается из стыда за то, что она какая-то там «недостаточно» по его меркам, но перед Райдо он вообще не стеснялся. Дважды его ближайший друг заходил к ним на ужин и разговоры ни о чём, не смущаясь и не удивляясь Сакуре в одном одеяле или Сакуре в одной футболке. Короче говоря, для неё вся конспирация сводилась именно к фигуре Какаши на том же этаже общежития. Сначала Сакура даже не любопытствовала, пока эти его танцы с бубном в итоге не возвелись в абсолют. Тогда она начала злиться. Причин отказываться от предложения Генмы не было, к тому же, её действительно немало развлекали их свидания — не только сексом. Ей нравилось наряжаться, краситься, закалывать или просто укладывать прямо волосы, готовиться. Разговаривать им особо было не о чем, но темы для разговоров всегда находились, и всегда неизменно весёлые. Собственно, в этом и была проблема. Причин отказываться не было, и ей нравилось. Не понимая до конца почему, Сакура почувствовала, как совокупность этих маленьких факторов делают её уязвимой. — Окей, — как можно равнодушнее пожала плечами Харуно, продолжая с тем же ритмом всасывать из трубочки сок. — Отлично, — кивнул себе легкомысленно Генма; настроение его, в связи с потекшими в сторону вечера мыслями, явно переменилось в лучшую сторону. Более сосредоточенную и приподнятую. Не прощаясь, он ушёл. Думал он уже не о своём напарнике. Она наблюдала, как он чуть не подпрыгивая, направляется в сторону табачной лавки. Летние ночи наступают размеренно. Закат не спешит, до последнего мгновения солнце греет её шею под затылком, пока она идёт по дороге к его общежитию. Вечером четверга и правда тихо. Как Генма и сказал, все куда-то разбрелись. Сакура набирает код на двери подъезда, поднимается на шестой этаж, на каждом пролёте оборачиваясь к узкому окну и щурясь солнцу. Настроение… непонятное. От чувства тоски по уходящему за кроны деревьев солнцу (как будто последний раз его видит) её спасает, к сожалению, предвкушение предстоящей встречи. Вечер. Тепло. И странная, летняя тоска в груди от одиночества в этом царстве солнца. Лестница — в одном конце коридора; комната Генмы — в другом. Она, размахивая взад-вперёд чёрным пакетом с вином, доходит до его двери. Без стука Сакура нажимает на ручку и быстро выясняет, что внутри её никто не ждёт. Тогда она решает, что ничего страшного от её появления на кухне не случится — по лестнице она уже прошлась, вдоль коридора около его двери засветилась; если что и будет, то ничего обличительнее уже не случится. Коридор с прогнившими изнутри дверьми на достаточном друг от друга расстоянии тёмный и пыльный. С другой стороны медленно уплывает за горизонт пылающее оранжевое солнце, а она здесь — в темноте, выбравшись из болезненного, неадекватно слепящего света больницы. Сакура не чувствует порыва улыбнуться, как всегда, когда сердце почему-то ускоряет свой темп, оттого ей ещё более дискомфортно. На кухне играет музыка, и Сакура замедляет шаг, но всё же не останавливается. Она чувствует запах терияки и слышит шарканье шлёпанцев по полу. Харуно, поднимая ноги, переступает порог кухни и замирает, опираясь о дверной косяк. О него же звякает, стукнувшись, бутылка. Генма, зависший над магнитофоном и дисками в пристроенной рядом коробке от кастрюли, оборачивается. Он в рабочих брюках и футболке, с ещё мокрыми волосами. Она впервые видит, чтобы он в принципе мылся не локально. Он вразвалку подходит к ней, наклоняется и непонятно, в каком порядке и приоритете, но забирает пакет с вином и целует её. Она отвечает; Генма обнимает её свободной рукой и прижимает к себе, приподнимая. Сакура обвивает его шею обеими руками и произвольно отключает голову. Фоновым шумом она различает, что, кажется, весь день, все дни, что они не виделись, были ради этого момента. Он отстраняется, и секунду они смотрят друг другу в глаза, а единственное, о чём она может думать — правильность её малейших всплесков неравнодушия. Это же Генма. Сакура повторяет себе уже не первый раз, что он может ударить в любой момент. Когда его лицо было таким неважным, что она едва его воспроизводила по воспоминаниям с экзамена на чунина, всё было проще. Лишь бы не думать, она насильно направляет мысли в другое русло: — Что ты делал? Генма отложил выбор дисков и теперь копался в ящиках в поисках нарзанника. Сакура, ожидая ответа, улыбнулась сама себе: когда она ещё не работала в больнице, а с Ино они в очередной раз разругались в пух и прах, она была рада и порошковой сладкой водичке, смешанной со спиртом, из пакета. А теперь поглядите на неё — вино в бутылке, да ещё и пробка в горлышке не крошится от одной попытки вынуть её вместе с штопором. — Искал музыку, — цедит Генма, наконец-то преуспев в поисках и теперь закручивая спираль вглубь стеклянного горла. Он всегда на подъёме и одновременно недоволен всем и вся. Сакура подходит к кухонному столу, на котором скомпанованы на тарелках и в мисках ингридиенты для вока. Заглядывает внутрь коробки и начинает перебирать пластиковые, а где-то бумажные, упаковки с характерным звуком хлипкого полимера. — Здесь на удивление есть, из чего выбрать, — с неподдельным изумлением признаёт Сакура, продолжая читать названия исполнителей и треков, — в чём проблема? С хлопком пробка вылетает из горла, фиксированная на нарзаннике. — Когда-нибудь и у тебя появится музыка, которую ты не можешь слушать без чувства паршивости, — сухо отпускает Генма, затем вдруг хитро смотрит в её сторону, — можешь выбрать её сейчас. Только мне покажи. Она пропускает мимо ушей. А что тут скажешь? Сакура может только прощупать себя изнутри — она в порядке. А это главное. Она внимательно осматривает оставшуюся часть дисков, а затем возвращается к началу. Выбирает один и мельком показывает обложку Генме. Он не успевает кивнуть, но и не возражает. — Эта мне нравится, — поясняет Сакура, и скорее из полудохлого, чем из полуживого магнитофона скрипят гитарные ритмы и затем — мурчащий под танцевальный мотив голос. Генма разливает в бокалы, покрытые со всех сторон каплями (уж лучше, чем пылью), белое полусухое, к которому сам же её и приучил, ставит один рядом с магнитофоном — для неё, а сам возвращается к готовке. Сакура отходит от стола в середину не такой уж большой кухни, разводит по сторонам руками и, закрыв глаза, запрокинув голову, начинает танцевать. Она не может сориентироваться, где окно, и запоздало понимает, что солнце успело лишь поцеловать её в шею теплом, чтобы потом быстро исчезнуть. Даже если бы кто-то пришёл и увидел их вместе… увидел, чем она занята, как то медленно, то быстро кружится с закрытыми глазами… Нет, даже тогда — всё не имело значения настолько, что под веками скапливались слёзы. Ничего не имело значения. Не было никого, кроме неё и Генмы, порционно сваливающего в вок овощи и попивающего в молчании с самим собой вино, не обращающего на неё никакого внимания. Эта песня ей никогда не разонравится, Сакура это знала, — она полюбила её задолго до их знакомства. Когда ещё имело значение её нахождение рядом с Саске и Наруто, когда не было ничего, кроме слепой детской любви. По правде сказать, и сейчас не особо чего прибавилось. Генма вытер ладонь о футболку и вытащил из, на первый взгляд, несистематизированной груды новый диск. — Вот этот. Поставь, — распорядился он, оставив плоский бумажный конверт рядом с магнитофоном. Практически ничего из выбираемого им ей не нравилось. Ни музыка, ни фильмы, ни темы для разговоров. Но спорить ей не хотелось, как и не хотелось, по правде говоря, наблюдать его кислое выражение лица. Легче было потерпеть музыку, которая ей самой особенно не симпатизировала. На стационарный телефон, стоящий на кухне и, очевидно, общий, иногда звонили, как сейчас. Генма подцепил чистым мизинцем трубку и, наклонившись, словил её плечом. Освободившейся рукой нажал на кнопку «стоп» магнитофона. — Алло, — сказал он, возвращаясь к нарезке зелёного лука. Сакура перестала танцевать. Она подошла к столешнице и стала к нему боком, почти вплотную, потягивая из бокала вино. Она слышала голос из трубки — женщина, судя по интонации и тембру, намного её старше. В шестнадцать ей казалось, что люди типа Генмы — люди «намного старше». Голос из трубки сообщал своё местоположение и апатично добавлял своё мироощущение в данный момент: «Пью текилу». На удивление, он не был услужливо, до скрипа сахара на зубах, вежлив, как всегда себя вёл с другими женщинами при ней. Не отрывая взгляда от разделочной доски, Генма спокойно ответил: — Прости, не могу. — Тем самым голосом, которым обычно говорил с ней ночью, выбирая фильм среди сворованных то тут, то там палёных дисков. «Работа?», — осведомился голос с другой стороны. Сакура расслышала тихую барную суету с другой стороны. У него сегодня был полноценный за долгое время выходной, который он по какой-то причине решил полностью посвятить Сакуре. Как ещё истолковать его заранее осведомление о её занятости вечером и ночью, почти случайную встречу и эти приготовления?.. — Ага. Прости, не могу прийти, — повторил Генма в том же апатичном тоне, приправленном, однако, отголоском сожаления. Она бы сказала, явным сожалением. Сакура почти ничего не почувствовала; такие ситуации случались с ней постоянно — точнее, свидетелем таких рассказов ей приходилось становиться. Когда они были вместе, он никогда её не представлял; для телефонных собеседников она была «подругой», для знакомых на улице и в барах — «племянницей». Даже когда лез ей под юбку, чтобы сжать задницу — почему-то никого эти клички не удивляли. Однако, несмотря на туман, всегда заполняющий её голову во время их встреч, недовольство всё же всколыхнулось в груди. Он явно не хотел посвящать эту женщину в подробности своего вечера. «Ладно». Генма повесил трубку и вернулся к готовке, будто тут же забыв о звонившей. Включил музыку на том моменте, где остановил. Сакура неподвижно стояла, прочно задумавшись о том, почему ей несмотря ни на что было неприятно это унизительное сокрытие её нахождения рядом. При ней он не стеснялся сказать: я завтра с той-то… Хотя, надо отметить, такого он уже больше месяца не говорил. Генма поджёг сигарету в зубах, и тут же выдохнул сквозь приоткрытые губы немного дыма. — Кто-нибудь из многочисленных поклонников, я уверен, тебя утешит, — пробормотал он в пустоту, перемешивая палочками лапшу. — Кто это? — еле сдерживая равнодушный тон, спросила Сакура, немного радуясь, что появилась возможность чуть больше узнать о причине собственного раздражения. — Югао, — произнёс её имя Генма, и Сакура так и не могла прочитать в его тоне ни нежности, ни сочувствия. Имя как имя, будто она — никто. Но никто не звонит на стационарный номер общежития из бара явно не в себе. — Девушка Хаяте. Но ты вряд ли его знаешь. Пренебрежение в такие моменты так и сочилось сквозь зубы. Как будто она могла изменить то, что родилась чуть позже него и Какаши. — Погиб перед вторым этапом моего экзамена на чуунина, — проговорила Сакура, доливая себе вина и наблюдая за неизменным выражением лица, — знаю. Генма ничего не ответил. — И что хотела? — теперь уже не приходилось надеяться на его невнимательность: сам вопрос разобличал её. Но он, казалось бы, снова не обратил внимания. Может, ему действительно было всё равно. — Утешения, — отозвался Ширануи, выключая газ под глубокой сковородой для вока, — но с ней придётся сидеть до утра, а мне чего-то не хочется. Как бы ни хотела этому воспрепятствовать, Сакура глупо улыбнулась, пряча глаза в полу. В кои-то веки они поужинали за столом. Скатерть была засалена, усыпана старым пеплом и вся в пятнах неясного происхождения, а Генма и секунды не мог прожить без криков музыки, ора от радио или шипящей картинки светящегося ящика телевизора. По ступням в сандалиях гулял сквозняк, но Сакура, в отличие от многих дней до того, чувствовала себя спокойно и счастливо, как никогда. Потом она думала, как же много обстоятельств сошлось для того, чтобы они вот так смогли встретиться и оставаться вместе какое-то время. Дела Цунаде, проклятые таблетки, её около-депрессивная потерянность в подвешенном состоянии и отсутствие необходимости ходить на миссии — опять же, ввиду обстоятельства проклятых таблеток. Проклятых потерянных таблеток. Проклятого потерянного на пару месяцев Генмы — встреться они хоть на месяц позже, ничего уже не сработало бы. Ино спросила, встречаются ли они. — Нет, — уверенно ответила Сакура, и ей было как никогда хорошо от этого ответа. Пока Ино не начала убеждать её в обратном: она назвала их отношения «всамомделишными», что вызывало скорее смех. Смешно было до того момента, как и Генма в случайной перебранке после не самого удачного секса вдруг косвенно подтвердил слова Ино: — Лучше нам закончить эти отношения сейчас. Сакура даже рассмеялась. — Мы не встречаемся, — улыбнулась она, кутаясь в одеяло и намереваясь заснуть. Он умел испоганить ночь: в такие моменты лучше было закрыть глаза и побыстрее заснуть. — О, мы встречаемся, — он сказал это настолько убеждённым тоном, что Сакуре пришлось открыть глаза. — Мы в свободных отношениях, дорогая. На это она уж точно не подписывалась. Ей было вполне комфортно оставаться в тех неназванных непонятных недоотношениях, которые у них сложились. Теперь же, когда он обозначил их ситуацию, стало паршиво. Они в ту ночь ужасно разругались. Она против воли узнала про Югао и их сложные в юности отношения, которым в девятнадцать лет положил конец Хаяте одним своим появлением. Сравнения с Югао были отвратительными; каждое, включая выходки, когда они были пьяными, трезвыми, в ссоре и в радости… Она застала смерть его родителей и была рядом, но на предложение быть вместе до конца отведённых им дней рассмеялась, сказав, что предпочтёт кого угодно, но не его. — Она просто случайно оказалась рядом, когда у тебя был сложный период, — на грани крика всхлипнула Сакура, — а ты уже обожествил её! Он рявкнул на неё с намного большей злостью, чем позволила себе она. Она молилась, чтобы их ссора не была слышна, и давила высоту истерики изо всех сил. Ей было так грустно от накативших воспоминаний, что на его «давай закончим это сейчас, пострадаешь чуть-чуть и забудешь» она закрыла лицо руками и затряслась в беззвучных рыданий. А затем опустилась до мольбы: — Не прогоняй меня, прошу… — ведь та рана, которую ты обработал у меня в груди, кажется, перестала гноиться, — давай поговорим утром и решим, что делать… Я люблю другого человека, так почему бы нам просто не оставаться пока вместе… Он промолчал. Сидел до ночи в халате за столом с сигаретой и разгребал недописанные отчёты за последний десяток миссий — долги обязывали браться за любой шлак и отписывать ему целые оды. Довольно скоро он лёг. Она в дрёме почувствовала, как Генма просунул руку меж её шеей и подушкой и обнял перед сном. Как всегда это делал. Она проснулась очень рано. Утром — ещё противнее, чем ночью. От собственных унижений, от его жестокости. А теперь — поглядите — крепко спит, закутавшись в пуховое одеяло, как ни в чём не бывало. Торчит только голова. Сакура садится прямо напротив его лица, не плачет, только лицо, кажется, красное. Трогает за лоб кончиками пальцев. — Прости… — его веки дрожат и приподнимаются, — я ухожу. Глаза открываются нормально. — Зачем? — Потому что мы расстались и я ухожу, — что-то такое, кажется, она и сказала. А что тут ещё можно было сказать? Из-под одеяла выскальзывает рука и хватается за её запястье; тянет на себя, и, несмотря на попытки сопротивления, Сакура падает на него криво-косо спиной. Вещи из рук падают вниз. — Зачем ты это делаешь? — снова расшатанная, интересуется Харуно, не готовая к такому развитию событий. То, что позже будет охарактеризовано как выигрышная актёрская игра, ею не было. Обычно, когда люди утверждали, что больше не хотели её видеть, они говорили не таясь. Смысла в такое не верить не было. Саске не умел манипулировать. — Разве мы не договорились, что поспим и поговорим утром? — пауза и, видимо, для верности впечатления, замыкающий удар: — Разве ты не просилась вчера остаться? — Мы не договаривались о разговоре, — спокойно закрывает все его вопросы она — до того наплакавшаяся и приложившая немалые усилия для успокоения, — да, просилась, но ты сам сказал, что это унизительно для меня. Так и смысл? — Ты специально напоследок решила мне отомстить и нарушить сон? — как бы между делом меняет тему Генма, а Сакура всё лежит на нём. Он поворачивается на спину и обнимает её одной рукой крепко. Харуно не знает, что ещё сказать. Чувствует дежавю, как когда её лишил сознания Саске, лишь бы отвалила и не загораживала дорогу. И тут он с закрытыми глазами говорит то, что делает эту ситуацию — боже, наконец-то — другой: — Не глупи. Пойдём поедим и кофе выпьем. Я не хочу, чтобы ты уходила. Сакура помнила каждый свой наряд к нему. А она наряжалась. Эти отношения были концентрацией его эго и её восторга. Восторга от всего: себя, его квартиры, его внимания, секса. Как только она задумывалась, какие пустые на самом деле их отношения, они вмиг переставали такими быть. Было в Генме какое-то природное чутьё, которое не выкорчевать было оскорблениями: он чувствовал, когда лодка раскачивалась слишком сильно и, пока мог, балансировал. Насколько позволяла собственная человечность, разумеется. Она знала, что счастлива, когда, поедая клубнику или дамплинги, не то, что задевала пальцами губы: она с наслаждением облизывала их, чмокая. Макала в соус, пачкалась, снова облизывалась. И, надо же, не брезговала, как обычно. В июне начался сезон дождей. Из-за леса, который, как убаюкивающий кокон, скрывал деревню от привычного климата этой полосы, днём было прохладно. Позавчера Сакура купила лёгкий плащ — как раз для такой погоды — и вышла в обеденный перерыв в кафе неподалёку, где её ждала Ино. Последнее время они часто виделись, и Сакура была этому очень рада. — Надо бы к бабушке съездить, — задумчиво проговорила Ино, ковыряясь в своей тарелке. Она вдруг подняла глаза на промолчавшую в ответ Сакуру, и вилка в её руке замерла: — Настолько вкусно? Сакура была настолько поглощена едой и ленивыми рассказами о планах Ино, что и не заметила, как опустила палец в остаток соуса на тарелке и затем погрузила его в рот до второй фаланги. Никогда ещё еда не была такой вкусной. — Ты всё ещё с Генмой? — перевела тему Яманака, и Сакуре захотелось вернуться обратно к планам на лето. Сейчас, прямо в это мгновение, было хорошо. Никаких чувств, лишь ощущение спокойствия, свободы, стабильности. Харуно кивнула, пытаясь всем видом показать, что не горит желанием развивать эту тему. Она предвкушала встречу вечером. «Всё ещё», как будто когда-либо была с кем-то. Они с Генмой ели лапшу и пили пиво в какой-то забегаловке недалеко от его общежития. Он совсем не спрашивал о чём-то личном, сам говорил только о том, что хотел впрыснуть в человека, как желчь, и потому так удивительно было слышать его интерес. — Ты об Учиха говорила тогда, несколько дней назад? Сакура сделала паузу, прикрыв рот, чтобы сдержать воздух, накопившийся в животе из-за пива. — Ты про что? Генма устало вздыхает и закатывает глаза. — Чел, — он так и сказал, вложив, кажется, всё возможное пренебрежение, — которого ты «любишь». К язвительности можно привыкнуть настолько, настолько стандартизировать её в собственной картине мира, что перестанешь замечать подобные желчные плевки. Сакура периодически посматривала аниме, которое шло на еле живом телевизоре забегаловки за его спиной. — Нет. Он подпёр висок кулаком. Задумался. — А о ком тогда? В принципе, не было в том никакой тайны. Генма не дурак: не просто так она ни разу не заходила и не выходила нормально, через дверь. Всегда залезала через окно. Рано или поздно он сложит два и два, тем более, что ответ буквально на поверхности: других мужчин рядом с Сакурой не было. — Это Какаши, — просто отвечает она, в первый раз в жизни без приставки «сенсей». Генма фыркает и снова закатывает глаза. Возвращается к еде. Его скептицизм был ей кристально понятен. Как и с Ино, не хотелось развивать тему. Ему, Генме, в отличие от неё, вряд ли приходилось постоянно стыдиться своих чувств. С самого начала — когда докучала Саске, но игнорировала этот факт, когда он ушёл и остался Какаши, и было так очевидно её навязывание на тренировки хотя бы раз в неделю. Она уставала, как собака, от времени на попечении Цунаде, да и была на том этапе, когда лучше тренироваться одной. Даже когда Ино спросила её сначала об уходе Саске, намекая на то, как унизительно прежде всего для Наруто было просить в слезах о возвращении, а потом вдруг переключаться на другого человека. Как будто она обязана была страдать по Саске не меньше, чем всю жизнь, а если б это прекратилось — сразу все чувства вдруг переставали быть настоящими. По уровню стыда за себя чувства к Какаши не уступали чувствам к Саске, потому было ну очень привычно. А вот с Генмой стыда за себя не было. Скорее уж за него, что неизменно вызывало её беспричинное хихиканье посреди толпы и косые взгляды, когда она вспоминала очередной инфантильный бред, который он творил. Вот Какаши и Саске таким не страдали, — думала она. — А меня ты выбрала, потому что я одного с ним возраста? — Ты мне сразу понравился ещё в баре, — не моргнув глазом, соврала Харуно. Она напилась так сильно, что даже не помнила свой первый в жизни секс. Только кровь и дискомфорт на следующие дни не давали усомниться, что всё, что должно было произойти, произошло. — С экзамена я тебя не помнила. — У тебя был позорный бой. Ей неприятно, но она улыбается. Вечно он так. Вечно трезвит. И ведь не со зла же и не от неприязни. Такая искренняя паршивость души в определённом периоде жизни не может не привлекать. Даже удивительно, как скоротечны некоторые вроде бы неважные в жизни, но определяющие личностного роста периоды. Когда с Генмой внезапно всё кончилось, она в одно мгновение решилась рассказать Цунаде о потере сумки. Тогда же выяснилось, что без техники сотни эффект таблеток (если их всё же украли) сводится к симптому блока чакры в течение недели и такому же по длительности запору. День, когда они расстались, прошёл для них как обычно — за исключением того, что в его квартире были очевидные признаки присутствия Югао. — Ты опять чесала плечи, — прозвучало странное замечание в тот полдень. Они гуляли в парке в час, когда все засели по домам, спасаясь от жары. В последнюю неделю он почему-то целенаправленно стал избегать мест, где они могли наткнуться на его знакомых. Душное лето пробралось даже сквозь тенистые леса страны Огня вглубь Конохи. Полегче становилось только ночью, но если лишь вы лежите, недвижимы, на воздушном футоне поверх одеяла. Если же вы занимаетесь активно сексом, пот — рекой. Не было ни одной встречи, когда они бы не спали, и она не всегда, признаться, полностью этого хотела. Даже если брать, что аппетит приходит во время еды, иногда приходилось есть, убеждая себя, что еда необходима для жизни. Генма споласкивается в раковине; умывается и смывает с груди и живота пот; с члена — смазку. Сакура встаёт к нему спиной и просит пройтись влажными ладонями и по её мокрой спине. В тот момент он и говорит это. Харуно пожимает плечами. — Чешется. А что ещё тут сказать? Эти попытки в своеобразную заботу скорее раздражают, чем радуют. Пиком становится момент, когда он лезет к ней в трусы за зданием общежития, а затем подносит их к носу. — Что-то не так? — морщится Сакура, чувствуя себя весь вечер после неудобно. Занялась ночь, она сидит в кровати, опираясь обнажённой спиной о стену. Генма уточняет, про что она. — Всё хорошо, — легкомысленно отпускает он, — если станет не хорошо, я скажу. Для того и проверяю. Сакура хмурит брови глубже. — Не надо, — недовольно говорит она, — я с собой каждый день дело имею. Замечу, если что не так. «Тем более, я ирьёнин. Совсем уж дуру из меня делать не надо». У Генмы подскакивают брови вверх. Изумление настолько откровенное, что сразу понятно — эти глупые действия и слова были из чистосердечного желания сделать приятно. В своей, разумеется, манере. Сакура сползает в горизонтальное положение и отворачивается к стене. — Вперёд — сосать, — уже в другом тоне обращается к ней с кресла Генма. — Ложись ко мне, — бормочет Сакура, уставшая. Она рано встала на лекции в академии, затем была у Цунаде, затем — на полигоне. Было, чем заняться. А последние полтора часа — по чужому же хвастливому комментарию — она в каких только позах не стояла. Вставать было часа через четыре. — Я устала. Спать хочу. — Отсосёшь — лягу. Она морщится. Цензурных обращений не находится, потому молчит и настраивается на сон. Генма довольно громко включает телек. Щёлкает каналы; находит какую-то заумную бредятину про вторжение инопланетян, чьи имена кончаются на «шики». — Сделай, пожалуйста, потише. Я не могу заснуть. — А я не могу кончить. Снова молчание. Сакура уже предложила уйти, поэтому, раз осталась, имело смысл попытаться отрубиться. Главное, — поймать сонную волну, на которой её тело потяжелеет и перестанет ей принадлежать. По ощущениям не проходит и пяти минут. Генма убавляет звук в телевизоре и ложится сзади, пристраиваясь по её фигуре, утыкаясь носом и щетиной меж её лопаток. Одну руку просовывает ей под шею, другой — обнимает поверх живота. Прижимается ближе, и Сакура оказывается заперта меж ним и стеной. Она не может понять, в состоянии ли справиться с тем, что ей болезненно хорошо. Несмотря на произошедший ранее обмен любезностями, по большей части со стороны Генмы, его тело закрывает её от остального мира. С другой стороны — стены со слезшими обоями. Они спят около пяти часов, когда Сакура пробуждается по внутренним часам. Нечасто такое происходит, но сегодня — день последней их тренировки перед отбытием на совместное с Наруто, Саем и Ямато задание. Она должна быть, чтобы отработать свою роль в общей стратегии. Она какое-то время продолжает дремать на руке Генмы, одолеваемая кучей безрадостных мыслей, всех как одна — об одном. Если бы можно было это мгновение записать и поставить на повтор когда угодно, она бы это сделала. С трудом Сакура поднимает голову, плечи и сползает вниз без препятствий: ночью ему снова стало жарко, и он отодвинулся. Хоть и преследовала определённую цель его не тревожить и уйти без провожаний, Ширануи при малейшем её движении, не похожем на повороты во сне, разлепил веки. — Мне надо в туалет и душ, — бормочет Сакура, — а я не могу найти свою майку. Генма за спиной сонно вздыхает, пока она безуспешно пытается найти в груде разбросанной одежды свою. — Иди так. В такое время все, кому надо было, ушли, а остальные ещё не проснулись. Мгновение Сакура раздумывает. Всего пара шагов до смежной ванной по коридору. Она уже миллион раз так делала, и никто ничего не заметил в закутке, где находилась их квартира. Она с лёгким сердцем одной рукой закрывает грудь, а другой распахивает дверь и замирает. На пороге стоит Какаши с занесённой для стука ладонью. Рефлекторно, сама от себя не ожидая, Сакура захлопывает перед его носом дверь, то бледнея, то покрываясь красными пятнами в рекордный срок. Во рту тут же пересыхает, и Сакура держится за ручку двери, как за спасательный круг. С другой стороны, буквально через полторы секунды, по деревяшке стучат. Генма неспешно поднимается с кровати, натягивает штаны и отодвигает Сакуру в сторону. Открывает дверь. — Что такое, Какаши? Она стоит за его спиной, уперев глаза в пол и пытаясь справиться с шумом в голове. — Ямато просил напомнить Сакуре, если я её встречу, что сегодняшнюю тренировку пропускать нежелательно. — Она уже собирается, — кивнул Генма и поворачивается к ней, с пренебрежением кидая: — Чего застряла? У Сакуры в мгновение начинают гореть от стыда уши. Она не в состоянии ни поднять глаза, ни сдвинуться с места, поэтому только слышит, как Генма захлопывает перед носом Какаши дверь без прощаний. Однако, как только они оказываются вдвоём, подходит сбоку и притягивает её, словно тряпичную куклу, к себе. Прижимается губами к щеке. — Всё нормально? Сакура не отвечает. Однако в трансе смотря в угол, она видит там комок своей майки. Харуно отстраняется от его рук и поднимает с пола предмет гардероба, отряхивает его и тут же надевает. В два шага достигает двери, хватает сумку, но всё же даёт себя обнять. — Что на тебя нашло? — хрипит она, т.к. он сжал грудную клетку слишком сильно. — Просто прощаюсь, — обычным тоном отвечает, целуя её в шею. Имеет в виду, разумеется, простое «до свиданья». Едва вторая её нога составила компанию первой за порогом, дверь за спиной захлопнулась так же холодно, как перед носом Какаши. Она замирает на месте, сжимая под мышкой сумку, и боится повернуть голову. Они оба поняли, что раз главный объект конспирации всё знает, нет смысла продолжать прыгать из окна. А значит, встреча с Какаши стала неизбежной. Сакура даже сама себе не могла объяснить, в чём проблема: она ведь даже ему, Хатаке Какаши, не нравится. Её внутренние распри далеки от реальной картины мира, где всем абсолютно всё равно, где она спала, а, главное, с кем. На это, пожалуй, всем особенно насрать. А обет верности, данный мысленно, логично не должен действовать в жизни, так ведь и умереть можно одной. Сакура медленно разворачивается и пытается как можно более непринуждённо дойти до лестницы. Какаши стоит в паре метров, подпирая спиной стену и сложив руки на груди. Как бы ей это ни не хотелось, единственная причина его ожидания — это она. Он молчит, пока она не равняется с ним. — С тобой всё в порядке, Сакура? Это мог быть любой вопрос. Это могла быть любая личина осуждения или обвинения. Или, чего она больше всего боялась, — равнодушия. Но хуже всего этого оказалось другое: беспокойство. — Да, — тихо отвечает она, будто ей связки перерезали. — Не подумай, что лезу не в своё дело. Просто волнуюсь. Обычно Генма себя не очень по-джентльменски ведёт с женщинами. Потому и спрашиваю, всё ли в порядке. Сакура сглатывает. Сжимает сумку сильнее и опускает глаза ниже в пол. Смотрит на свои покрытые синяками голые голени. Он назвал её «женщиной». Женщиной, которая пришла к Генме. — Да, — ещё тише, но уже более спокойно отзывается Сакура. — Ну и хорошо, — с явным облегчением резюмирует Какаши и отлипает от стены. — Только про тренировки всё равно не забывай, ладно? Хоть это уже и не моя зона ответственности. Он уже не оборачивается и ступает на лестницу первым, и Сакура как никогда благодарна этому стечению обстоятельств. Едва он отвернулся, её глаза без предупреждения и разрешения наполнились слезами. Молча, без единого всхлипа, они упали на пол, мазнув по щекам. А потом ещё и ещё: она стояла неподвижно, пока к подбородку без остановки стекали дорожки горячих слёз. Когда доходит до лестничной клетки, замирает: Какаши с пролёта смотрит на неё снизу сверх. Она задерживает на мгновение дыхание; кажется, скорее от неожиданности. Лучше бы он отвернулся. Но ждёт, пока она начнёт спускаться, а затем загораживает собой путь. Неловко приобнимает одной рукой, а Сакура только и может, что пытаться дышать и при этом не всхлипывать. Лето быстро догорело. Генма спросил её несколько раз, отправляя записки: пойдёт ли она с ним на вечеринку, придёт ли в бар. Потом с выражением крайнего раздражения встретил её у больницы, когда она ответила на записку, попросив прийти. Молча прослушал её сухое объяснение того, почему она больше не хочет видеться — естественно, вряд ли переживая об этом разговоре так, как она. Последней каплей, всё же, стал не Какаши, а сигареты Югао на тумбочке, где обычно лежали книги Сакуры и её летняя одежда. Она сама, конечно, та ещё дура: думала, что они вместе избегали Какаши. Генма избегал Югао. Сакура думала об этом, попивая сладкий дешёвый кофе из пакетика 3 в 1. Было странно плакать в него. Она, пожалуй, начинала это делать внезапно куда угодно, но не в подушку. Один раз даже в тарелку упала сопля, отчего ей сразу стало смешно, но плакать она всё же продолжила. У Наруто руки тоже были сухие, но не такие мягкие. А у Саске, когда их заставили взяться за руки в настольной игре, ладони были потными. «Фу», — подумала Сакура, глядя на его полное презрения лицо, и улыбнулась. Любовь любовью, а ладошки мерзкие. Сначала гордость не позволяла ей даже взглянуть в сторону дороги к его дому, да и порыв был недостаточно сильный. Но зимой стало совсем худо. Чем дальше по дороге жизни, тем больнее становилось от невозвратности тех мгновений тихого, своеобразного счастья, полного целого спектра ярких воспоминаний. Наруто, Саске, Какаши, Обито, Мадара, Кагуя… *** Когда они проводили Саске до ворот, а Наруто, она знала, ждал впереди для личного прощального разговора, Сакура (увернувшаяся от странного жеста, которым он решил её одарить) первым делом подумала, где хотела бы оказаться. В голове мгновенно всплыло воспоминание о тёплой скамейке у реки и вид хилого моста на другую сторону. Затем о Генме — она знала, что он жив. Она хотела одна пройти про той же дороге. Чтобы обязательно было тепло. Чтобы обязательно светило ярко солнце. Чтобы защемило в груди от осознания, в какой единственный день она была счастлива — не сейчас, когда всё кончилось. Когда она окружена старыми друзьями, война кончилась, а печать сотни даже после вливаний в Обито и ребят была на месте. А в тот далёкий июньский день, когда, одна, Сакура не могла оторваться от спокойной на вид реки, зная и предвкушая предсказуемый вечер, где не было ни вины, ни ненависти к себе, ни вечных вопросов её юности — не лишняя ли она сейчас, на проводах Саске?.. и так далее, и тому подобное… Сакура развернулась на каблуках, но вдруг поняла, что никакой реки больше нет. Она находилась в черте того, что уничтожил Пейн. И если что и восстановили, то здания, а не скамейку. Несколько секунд Сакура думала, что всё же пойдёт. Несмотря ни на что. Глаза тут же застелила пелена. Она эгоистично хотела оставить эту гавань в своей голове нетронутой. Как будто не было разрушенной шестиэтажки общежития, заваленной землёй, осушенной реки и теперь уже не существующей скамейки. Сакура сидела в своём кабинете. Окно было распахнуто настежь, и полупрозрачные занавески колыхал прохладный летний ветер. Слёзы обязаны были когда-то закончиться. Но сейчас, сидя с закрытыми глазами и заменяя в голове шум деревьев на шум воды, она улыбалась. Генма так ни разу и не пришёл. Ни спросить, как дела. Ни по какой другой причине — с ранениями вечно попадал к кому-то другому. Не будь он патологически раздражён каждой своей ссадине, Сакура подумала бы, что он её избегает. Ей хотелось, чтобы всё было так. Ведь единственное, что осталось от той квартиры, скамьи и реки — это он.