Часть 17. Попробуем быть нормальными?

***

      — Ты слышал это…? Слышал? — Юри почти захлёбывается шёпотом, всё ещё боясь, что кто-то вернётся.       Чонгук не знает, как реагировать. Ситуация из ряда вон — теперь в проигрыше он и его семья. А всё по вине любимого дяди. Что случилось? Снова влез в долги? Снова взялся за старые игры? В голове тысяча вариантов проблем, в которые мог вляпаться Хосок. Но он ведь обещал бросить. Обещал Сокджину и Чольсу.       — Слышал, — отвечает Чонгук так же тихо, замечая её глаза уже мокрые, блестящие. — Только плакать не надо.       А она и не собиралась. Обида просто сдавила горло, выдавливая наружу слёзы против воли. Хотелось закричать от несправедливости, пойти и разбудить хозяина, ткнуть его носом в правду.       — Я не собираюсь плакать из-за вашей грязной семейки! — выплёвывает она, и голос срывается в истерику.       — Закрой рот! — Чонгук повышает голос, забыв об осторожности. — Не смей говорить так про мою семью!       — А как мне сказать?! Вы обвинили меня в своих же преступлениях, выставили посмешищем, воровкой! Мне поблагодарить?!       — Это может быть ошибкой, не раскидывайся словами раньше времени.       — Какой ошибкой?! — Юри тычет пальцем в сторону коридора, откуда только что доносились голоса. — Ты же слышал эту стерву! Я давно знала, что она спит с твоим дядей, а он пользуется ей как игрушкой! Или стыдно, что твоя кровинка спит со служанкой и ещё деньги ворует?       — Я сказал — заткнись! — рычит он, срываясь на реальный крик, и делает шаг к ней, болезненный.       — Не затыкай мне рот! — Юри не отступает, хотя внутри всё дрожит. — Я достаточно наслушалась! Я их обоих достану!       Она резко отшатывается, пытаясь обойти его, но Чонгук хватает её за запястье почти привычно, рефлекторно, надеясь удержать от безумной идеи.       — Куда собралась?! — шипит он. — Ебнулась? Хочешь весь дом на уши поднять?       — Подниму! Чтобы эти уроды знали своё место!       Рывок. Резкий, сильный, и Чонгук невольно переносит вес на больную ногу. Боль простреливает до паха, и он, озверев от неё и от её тупого упрямства, дёргает Юри на себя с такой силой, что сам пугается. Слишком грубо. Слишком жёстко. Её запястье почти хрустит в его пальцах.       И тут же — хлёсткая пощёчина.       Звук удара разносится по пустому коридору громче, чем все их перешёптывания.       Чонгук замирает. Щека горит. Он на мгновение отпускает её руку, но тут же снова преграждает путь, шагнув вперёд, почти наступая на неё.       — Хватит меня хватать! — голос Юри дрожит, но не от страха, а от ярости. — Что за привычка?!       — А у тебя что за привычка вечно творить всякую хуйню?! — рычит он в ответ. — Думаешь, твои крики сейчас решат ситуацию? Засунь свой гнев в задницу и успокойся!       — А ты свой часто засовываешь? — выплёвывает она, глядя прямо в глаза.       Чонгук смотрит на неё. На её взлохмаченные волосы, на мокрые дорожки на щеках, на то, как вздымается грудь от тяжёлого дыхания и выдыхает.       — С тобой это невозможно, — констатирует он устало. — Успокойся и иди выспись. Утром я поговорю с дядей.       Юри затихает. Не полностью — внутри всё ещё кипит, но она хотя бы перестаёт рваться в бой. В голову врезается следующая мысль. Она ведь ещё не дождалась Лину.       — Я дождусь Лину на кухне и пойду в приют.       — Просто останься здесь на ночь, — говорит он, и в голосе проскальзывает что-то, чему она боится поверить. — Зачем уходить?       — Ночевать? С этой дурой в одной комнате? — Юри кривится. — Ни за что.       Он понимает: оставлять её с Джули — гарантированное убийство. Как минимум — драка, как максимум — труп.       — Ну в гостевой, — предлагает он, ловя её взгляд.       — Где они только что трахались? — в её голосе столько брезгливости, что он морщится.       — Блять. — Чонгук трёт лицо ладонью. — Ну пойдём ко мне в комнату. — Слова вылетают раньше, чем он успевает подумать, и он тут же добавляет: — Ляжешь на полу.       Юри фыркает.       — Очень любезно, господин Чон. Верх вежливости.       — Я предложил. — Он пожимает плечами и тут же морщится от боли в ноге. — Всё равно без тебя не поднимусь.       Как бы трудно ни было признавать, на второй этаж он попадёт только ползком. Алкоголь сделал своё дело: вертолёты в голове набирают обороты, особенно после этих криков. Юри смотрит на него. На его сведённые болью брови, на то, как он переступает, стараясь не опираться на больную ногу. Вздыхает.       — Точно, ты же у меня хромоножка.       Чонгук замирает.       «У меня».       Она сказала «у меня».       Внутри что-то ёкает, разливается теплом, которого быть не должно. Он отводит взгляд, чтобы она не увидела в его глазах недоумение.       — Идём, — говорит Юри и первой делает шаг к нему навстречу.       Что происходит между ними и почему его настроение скачет как сумасшедшее рядом с ней? В одну минуту он готов её убить — гнев, сравнимый с адским пламенем, разрывает грудную клетку. А в следующую — он вдруг успокаивается, и в груди разливается что-то тёплое, липкое, непонятное, отчего хочется то ли выть, то ли притянуть её за плечи и больше не отпускать.       Кажется, он сходит с ума. Или у него биполярное расстройство. Или всё вместе.       Чонгук снова опирается на Юри, и они молча идут к лестнице. Выхода нет: нога адски болит, простреливает при каждом шаге, перекрывая даже боль в висках от выпитого алкоголя. Он чувствует, как она напрягается под его весом, как её пальцы впиваются в его талию, удерживая, не давая упасть. И от этого почему-то тоже тепло. Хотя должно быть стыдно.       До комнаты они добираются целую вечность. Каждый шаг словно пытка. Тишину спящего дома нарушает только их тяжёлое, рваное дыхание. Чонгук молчит, но внутри всё бурлит: завтра он размажет Хосока по стенке. Завтра его семья узнает, какой кусок дерьма живёт с ними под одной крышей. А ещё завтра он поймёт, что делать с ней.       С этой невыносимой девчонкой, которая сейчас тащит его на себе, хотя могла бы просто плюнуть и уйти.       Юри толкает дверь его комнаты и с последними силами доводит его до кровати. У края отпускает, и Чонгук почти падает на матрас. Она тоже валится рядом — устало, тяжело, больше нет сил.       Оба смотрят в потолок. Тяжело дышат.       — Наконец-то дотащила, — выдыхает Юри, раскинув руки, и её голос звучит так, будто она только что мешки с цементом разгружала.       — Я тоже неплохо шёл одной ногой, — поворачивает голову, смотрит на неё.       Щёки у неё румяные, раскрасневшиеся от напряжения. Нос — ровный, маленький, чуть вздёрнутый. Губы пухлые, слегка сухие от частого дыхания. Волосы растрепались, прилипли к вискам. Он впервые рассматривает её так близко. Впервые — хотя они уже лежали в этой постели не одну ночь. Тогда она болтала без умолку, рассказывала про приют, про футбол, про отца Кана, а он кивал в полудрёме, делая вид, что слушает.       А теперь она рядом. Бесит до чёртиков, но притягивает не меньше. Глаза закрываются сами. Алкоголь доделывает своё дело, утягивая в темноту. Чонгук почти проваливается в сон, когда звонкий голос режет тишину:       — Ты чё, спать собрался? Дай мне футболку. Не буду же я в юбке спать.       — Спи так, — мычит он в подушку. — Одеяло возьми, завернись.       — Очень гостеприимно, — фыркает она. — Я вообще-то тебя тащила на своём горбу от самого клуба!       — Во-первых, не от клуба, — он даже не открывает глаза, но голос звучит с ленивой усмешкой. — Мы ехали на такси. А во-вторых, я почти сам шёл. Просто опирался.       — Неблагодарный свин, — шипит Юри и резко садится, собираясь встать.       Чонгук распахивает глаза. Смотрит на неё — взлохмаченную, злую, красивую до невозможности. И сам не понимает, что делает, когда его рука хватает её за край юбки и тянет обратно.       — Стой, — говорит он хрипло. — Невыносимая… как с тобой справляться?       Юри замирает. Его рука — на её бедре, совсем близко. Горячая, тяжёлая. Она чувствует его дыхание, запах виски и табака, и почему-то внутри всё переворачивается. До одури приятно. До дрожи. Кажется, обиды уже не важны, потому что он рядом, потому что его пальцы всё ещё сжимают ткань её юбки.       Но она берёт себя в руки. Напоминает, кто он. Что он сделал. Что между ними было.       — Со мной не надо справляться, — голос звучит ровнее, чем она чувствует. — Хотя ты сегодня на удивление мало орал. Даже разговаривал нормально. Это видео так на тебя повлияло? Подобрел?       Чонгук усмехается уголком губ.       — Потому что я пьяный, — отвечает просто.       — Значит, тебе придётся пить при каждой встрече, — парирует она. — А то нормально не поговорим.       — Не надо, — он отпускает юбку и с трудом поднимается. — Иначе сопьюсь.       Чонгук идёт к шкафу, прихрамывая, но стараясь не показывать, как сильно болит нога. Открывает полку, где идеальной стопкой сложены его футболки — чёрные, белые, серые. Достаёт одну, любимую.       — Держи, — протягивает ей. — Переодевайся.       Юри берёт футболку, и их пальцы на секунду соприкасаются. Оба делают вид, что не заметили. Она быстро уходит в ванную, щёлкает замком. Чонгук провожает её взглядом. Смотрит, как перекатываются бёдра под тонкой тканью юбки, как туго обтягивает задницу этот чёртов наряд.        Внизу тянет, и он отворачивается, ругая себя последними словами. Быстро скидывает одежду прямо у шкафа, остаётся в одних боксерах и залезает под одеяло. Голова раскалывается, но лёжа терпимо. Он закрывает глаза, пытаясь не думать о том, что сейчас она выйдет оттуда в его вещи.       Щелчок двери.       Чонгук оборачивается.       Юри стоит в проёме ванной. В его чёрной футболке. Просто в футболке. Которая едва прикрывает бёдра. Ткань мягко облегает грудь, спускается ниже, и он отчётливо понимает: если она поднимет руки, он увидит всё, чего видеть не должен. В паху тяжелеет, и Чонгук резко отворачивается, зарываясь лицом в подушку. Сжимает зубы, считает про себя, пытается думать о чём угодно, кроме её голых ног.       Юри, кажется, вообще не замечает его состояния. Спокойно обходит кровать, укладывается с другой стороны. Радовало одно кровать огромная, можно лежать и не касаться друг друга. Тишина. Только дыхание — его тяжёлое, пьяное, и её — сбитое после всей этой бесконечной ночи. Чонгук уже почти проваливается в сон, когда резкий рывок выдёргивает его обратно.       — Дай хоть немного одеяла! — возмущённый голос Юри режет тишину. Она тянет край на себя, и одеяло сползает с его плеча. — Обнаглел совсем!       Чонгук мычит что-то невнятное, не открывая глаз, и чисто на автомате, по-хозяйски, дёргает одеяло обратно. Рывок получается слишком сильным — он и сам не ожидал, что в нём ещё остались силы. Одеяло перекатывается через него, оголяя её целиком.       — У тебя и так много, — бормочет он в подушку. — Заткнись и спи.       — У меня вообще нет одеяла! — Юри снова тянет, теперь уже злее, обматываясь тканью с головой. — Чон Чонгук!        Одеяло натягивается, сползает с него, и теперь уже Чонгук оказывается практически голым.       — Ты серьёзно? — он приподнимается на локте, смотрит на этот кокон, в который она завернулась. — Отдай.       — Не отдам, — доносится приглушённое. — Сам виноват.       Злость коротко вспыхивает в груди. Чонгук тянет одеяло на себя — сильно, резко, с расчётом, что она не удержит. Но Юри вцепилась мёртвой хваткой, и вместо того, чтобы выскользнуть из её рук, одеяло дёргает её следом. Она вскрикивает, когда её переворачивает через кровать, и через минуту этого «боя» они уже запутались в этом чёртовом одеяле окончательно. Чонгук не успевает среагировать — просто чувствует, как что-то мягкое врезается в него, как руки и ноги переплетаются, и вдруг обнаруживает, что лежит на ней.       Сверху.       Вплотную.       Лицо в сантиметре от её лица. Юри замирает, задерживает дыхание, а потом оно само вырывается толчком — горячим, обжигающим его губы.       Он чувствует всё. Каждую точку соприкосновения: её грудь под его грудью, её бёдра, прижатые к его бёдрам, её ноги, запутавшиеся между его ног. Футболка задралась, и его пальцы лежат на голой коже её талии — случайно, но уже не отодвинуть. Чонгук не двигается. Просто не может. Потому что если он пошевелится, то либо отпрыгнет к чёртовой матери, либо сделает то, о чём потом будет жалеть. Но алкоголь в крови пульсирует желанием. А она такая тёплая. Мягкая. Глаза у неё испуганные, но в них не страх — что-то другое. Что-то, от чего у него самого внутри всё переворачивается.       — Ты… — шепчет Юри, голос у неё хриплый. — Слезь.       — Не могу, — отвечает он так же тихо. — Ты меня держишь.       — Ничего я не держу.       — Нога болит.       Врёт. Нога не болит. Вернее, болит, но не сейчас. Сейчас есть только она, только этот момент, только её губы, которые она прикусила от волнения. Чонгук сглатывает. Опускает взгляд на эти губы. Поднимает обратно — в глаза. Видит, как расширяются её зрачки. Чувствует, как под ним часто-часто бьётся её сердце.       Чонгук смотрит на неё и не может отвести взгляд. Его рука всё ещё лежит на её талии. Пальцы сами начинают движение — медленно, почти невесомо скользят по голой коже вверх, к ребрам, потом вниз, по боку, очерчивая изгиб её тела. Юри вздрагивает. Не отталкивает. Он чувствует, как под его ладонью бегут мурашки. Как напрягаются мышцы её живота. Как грудь вздымается чаще. Пальцы добираются до края футболки. Его футболки. Чонгук ведёт руку ниже, под ткань, касается горячей кожи бедра. Юри выдыхает.       Ещё ниже. Край трусиков. Тонкая резинка, кружево — он чувствует его подушечками пальцев. В голове взрывается. Потому что он помнит. Помнит каждую ночь, когда она спала в этой кровати, делая вид, что они пара. Она никогда не позволяла касаться так. Ни разу. А сейчас…       Пальцы чуть сжимаются на резинке, поглаживают — сам не понимает, что делает, просто ведёт, просто чувствует эту тонкую преграду, за которой она. Вся.       — Чонгук… — шепчет Юри.        Он опускает взгляд и видит свои пальцы на её теле, где-то внутри последний осколок разума кричит: «Остановись». Потому что это Юри. Потому что утром она его возненавидит. Потому что он пьян, она пьяна, и это неправильно. Но пальцы не слушаются: они гладят кружево, давят чуть сильнее, и он чувствует, как под тканью напрягается её тело. Как она выдыхает — уже не шепотом, а почти стоном.       — Ты… — хрипит он, утыкаясь лбом в её лоб. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?       Юри не отвечает. Только смотрит. И страшно, и хочется, и нельзя, и плевать.       Чонгук ведёт пальцами дальше — медленно, мучительно медленно. Резинка трусиков натягивается под его прикосновением, скользит по коже, и он чувствует, как под ней жарко, но под ткань не лезет — иначе крышу сорвёт окончательно.        Юри выгибается неосознанно, рефлекторно, и это движение прижимает её к нему ещё плотнее. Её руки вцепляются в его плечи, ногти оставляют следы на коже. Дыхание срывается, становится рваным, горячим. Чонгук целует её не спрашивая, не думая. Просто прижимается к этим губам, которые уже почти забыл, но тело помнит. Они такие же мягкие, такие же податливые, и она отвечает сначала робко, потом смелее, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе.       Его рука двигается дальше: пальцы задерживаются в самом эпицентре чувствительности, и Юри издаёт тот самый звук, от которого у него сносит тормоза напрочь. Она кусает его нижнюю губу в ответ, и во рту появляется привкус крови. Чонгук стонет ей в рот, пальцы двигаются сами, нащупывают, гладят, дразнят, чувствуют, как она становится влажной под его прикосновениями.        Чонгук отрывается от её губ, смотрит в глаза — она красивая. Самая красивая, что он видел в своей жизни.       Он наклоняется к её шее, вдыхает запах, целует её шею — медленно, жадно, проводя языком по горячей коже, чувствуя, как под губами бегут мурашки. Его рука продолжает двигаться внизу, пальцы скользят во влажности белья, находят самое чувствительное место, и Юри вскрикивает — коротко, испуганно, и тут же закусывает губу, чтобы не разбудить весь дом.       — Тише, — шепчет он ей в шею.       Она дрожит под ним. Вся. Каждым миллиметром кожи. Её пальцы сжимают его волосы, тянут, и это больно и сладко одновременно.        Юри смотрит на него. Мгновение и он скользит пальцем под ткань. В глазах Юри мелькает что-то — будто пелена спадает. Будто она вдруг видит не его, а всё, что было до. Спор. Обвинения. Пятьсот тысяч. Чувство, что она была как трофей в идиотском пари.       Она замирает.       А потом резко, неожиданно, со всей силы упирается ладонями ему в грудь и толкает. Чонгук не успевает среагировать. От неожиданности он отшатывается в сторону, чуть не сваливаясь с кровати, запутываясь в одеяле. Секунда — и между ними снова полкровати.       Юри садится, натягивает футболку на колени, обхватывает себя руками. Дышит тяжело, часто, взгляд отводит куда-то в стену.       — Хватит… Я… — Юри даже не знает, что сказать. Слова застревают где-то в горле, комом, который душит сильнее любых обвинений.       — Я не должен был, — перебивает её Чонгук.       Оба смотрят друг на друга и не могут подобрать слов. В комнате тихо — только их тяжёлое дыхание.        Юри смотрит на него и думает: она полная дура. Дура, которая снова сдаётся мужчине, унизившей её. Нельзя. Нельзя позволять ему это — касаться, целовать, думать, что она всё ещё чувствует к нему что-то после всего этого кошмара. Он ядовитый. Он не для неё. Он — ошибка, которую она совершает снова и снова.       Но руки предательски дрожат, стоит ему быть рядом. А смелость исчезает, стоит ему подойти хоть на шаг ближе.       Чонгук тоже молчит. Смотрит на неё и видит ту, которую презирал. Ненавидел. Собирался унизить и бросить. Ту, которую готов был убить за выходку с видео, засадить в тюрьму под любым предлогом, стереть из этого города, из страны, из своей жизни. Но вместо этого он сдаётся. Снова. Снова целует. Снова теряет голову, стоит коснуться хоть уголка её кожи.       — Слушай, — начинает он хрипло, отводя взгляд. — Давай поговорим, как взрослые люди.       Чонгук дёргает одеяло, пытаясь прикрыть то, что выдаёт его слишком явно. Получается нелепо, и он злится на себя за эту неловкость. Юри замечает. Не может не заметить. И почему-то это сбивает напряжение — хотя бы чуть-чуть.       — Да, — кивает она, тоже отводя глаза. — Пора бы.       Чонгук прокашливается. Трёт шею ладонью. Смотрит куда-то в стену, на обои, на старую фотографию в рамке.       — Предлагаю забыть всё, что было, — говорит он медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать клещами. — И зарыть топор войны. Знаю, ты упрямая, как баран. Но я устал орать. И… вообще, ты отомстила. Мы квиты.       Юри вскидывает брови. Внутри что-то закипает — не злость даже, а возмущение. Что он несёт? Чонгук и сам не знал, откуда в его мозге возникли эта абсурдные мысли. Тем более после…       — Мы не квиты, дружок, — отрезает Юри. — Ты поспорил на меня. Хотел взять и бросить. Потом обвинил в краже. Угрожал моему дому. — она загибает пальцы, перечисляя. — Это ты называешь «квиты»?!       — Ну хватит, — Чонгук морщится. — Да, я спорил. Но ничего не вышло, — он криво усмехается. — Хуёвый аргумент, согласен. Но ты развела меня куда лучше.       — Да уж. Видел бы ты себя в тот день.       — Заткнись, — он закатывает глаза, но в голосе нет злости. — Откуда я знал, что ты и красная юбочка — это один человек?       — Слепой придурок, — Юри хихикает, и напряжение в комнате спадает.       — Ты тоже повелась, — парирует Чонгук. — Так что не смейся.       Слова бьют куда-то в сердце, в самое больное место. Да, велась. На его «люблю». На его ложь. На яд, который он вливал в неё с каждым поцелуем.       — Только разница в том, — говорит она тихо, но жёстко, — что ты целенаправленно собирался разбить меня. А я просто отомстила. Ты думал только одним местом. Как и сейчас.       — А ты никогда не сопротивляешься, — Чонгук смотрит ей прямо в глаза. — Не строй из себя жертву. Ты всегда целуешь в ответ. Всегда жмёшься ближе.       — Ты сам не отпускаешь! — выпаливает Юри, и щёки её заливает краской. От злости. Оттого, что он прав и слишком легко читает её.       В комнате повисает тишина. Густая, тягучая, даже противная. Они смотрят друг на друга. И в этом взгляде — всё. И обида. И злость. И то, чему нет названия, но что пульсирует между ними, не давая дышать. Чонгук отводит глаза первым.       — Значит, так, — говорит он. — Давай… давай попробуем по-другому.       Юри молчит, ждёт.       — Без всего этого, — он обводит рукой пространство между ними. — Без постели. Без поцелуев. Без игр. Просто… попробуем быть нормальными людьми.       — Ты про дружбу сейчас? — в голосе Юри скепсис.       — А ты можешь предложить что-то другое? — Чонгук поднимает на неё глаза. — Потому что врагами мы уже были. Любовниками — ни за что, — он кривится, будто это слово колет язык. — Ни хрена не работает. Остаётся только… попытаться иначе.       Юри молчит долго. Смотрит на него — на этого невыносимого, чужого, но такого знакомого парня. На его руки, которые помнят её тело. На его губы, которые шептали ей «солнышко».       — Дружба, — повторяет она, пробуя слово на вкус. — Ты серьёзно?       — Абсолютно. — Чонгук пожимает плечами. — Я признаю. Ты бесишь меня меньше, чем остальные. И с тобой… — он замолкает, подбирая слова. — С тобой я не притворяюсь. Сам не знаю почему.       Юри усмехается — но это нихрена не весело.       — Это потому, что я видела тебя голым и молящим. Какое уж тут притворство.       Чонгук фыркает. Неожиданно для самого себя улыбается. Коротко, криво, но улыбается.       — Вот видишь. Уже смеёмся.       — Я не смеюсь, — врёт Юри, потому что уголки её губ предательски дёргаются.       — Слушай, — Чонгук вдруг становится серьёзным. — Давай просто… попробуем. Если не получится — разбежимся. Но хотя бы без ненависти. Без желания придушить друг друга при встрече.       А как же без желания впиться в её губы при каждом удобном случае?       — Это будет сложно, — честно говорит Юри. — Ты бесишь меня просто фактом своего существования.       Сложно представить другом того, в кого влюблена?       — Взаимно, — кивает он. — Но может получится?       Юри молчит. Думает. Внутри всё протестует, кричит, что это ловушка, что он снова её обманет, что нельзя верить ни одному его слову. Но что, если он прав? Что, если врагами быть хуже? Что, если эта странная, больная, невозможная связь между ними не отпустит иначе?       — Ладно, — выдыхает она. — Давай попробуем. Но если ты снова…       — Не начну, — перебивает Чонгук. — Честно. Устал.       Он протягивает руку. Не для пожатия — мизинец вперёд, как в детстве. Юри смотрит на этот жест и не верит своим глазам. Чонгук, высокомерный придурок, наследник империи, который смотрел на всех как на грязь под ногами — предлагает скрепить дружбу мизинцем?       — Ты издеваешься? — хрипло спрашивает она.       — Нет. — Он серьёзен.       Юри медлит секунду. Две. Три.       А потом тянет свою руку и осторожно, словно боясь обжечься, сцепляет свой мизинец с его.       — Друзья? — тихо спрашивает Чонгук.       — Друзья, — отвечает Юри.       Они сидят так несколько секунд, сцепив мизинцы, а затем, просто кивая, укладываются на свои места, только без войны за одеяло. Юри лежит на своей половине кровати, глядя в потолок, и пытается осмыслить то, что только что произошло.       Друзья.       Они теперь друзья.       Она прокручивает это слово в голове, и оно звучит так абсурдно, так нелепо, так чужеродно, что хочется рассмеяться. Или заплакать. Или ударить себя по щеке, чтобы проверить, не снится ли ей этот дурацкий сон.       Друзья.       После того, как его руки гладили её тело. После того, как его пальцы были там, где не ступала нога ни одного мужчины. После того, как она стонала ему в губы, вцеплялась в его волосы, выгибалась под ним, готовая отдать всё, что у неё есть.       После всего этого — друзья?       Юри прикусывает губу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Это же надо быть такими идиотами. Такими чёртовыми идиотами, чтобы после такой близости, после такого накала, после того, как они едва не переспали — пожать мизинцы и договориться «быть друзьями».       Звучит как дешёвая мелодрама. Как шутка, которую кто-то злой решил сыграть с ними обоими. Она поворачивает голову, смотрит на его силуэт в темноте. Он лежит на спине, дышит ровно, но она знает — не спит. Слишком напряжены плечи, слишком часто вздымается грудь.       О чём он думает? Жалеет? Злится? Или тоже чувствует эту нелепость происходящего?       Юри отворачивается обратно к стене, закрывает глаза. Но перед ними всё равно стоит он. Его лицо. Его руки. Его губы, которые шептали: «Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?»       И самое страшное — она понимает. Потому что он с ней делает то же самое.       Ядовитый ублюдок.       Она называет его так мысленно, и это звучит почти ласково. Потому что сколько бы она ни злилась, сколько бы ни убеждала себя, что он — отрава, что от него одни проблемы, что он разбил её сердце вдребезги и даже не извинился толком — он всё равно сидит в ней. Где-то глубоко. В том самом месте, которое должно отвечать за разум, но почему-то отказывается работать, когда он рядом.       Это абсурд. Весь этот чёртов день — сплошной абсурд. Она должна была ненавидеть его. Должна была плюнуть в лицо, уйти и забыть, как страшный сон. А вместо этого лежит в его кровати, в его футболке, пахнущей им, и пытается убедить себя, что они просто друзья.       Друзья не смотрят друг на друга так, как он смотрел на неё минуту назад.       Друзья не останавливаются в сантиметре от поцелуя.       Друзья не договариваются «не трогать друг друга» — потому что это само собой разумеется.       А у них — не само собой. У них это условие. Угроза. Обещание, которое они оба, кажется, дали сами себе, потому что знают: стоит только коснуться — и всё полетит к чёрту.       Юри вздыхает, зарывается носом в подушку. Пахнет им.       Сердце колотится. Быстро, неровно, как будто только что пробежала стометровку. Она прижимает ладонь к груди, чувствуя эти дурацкие удары, и думает: «Ну когда ты уже успокоишься? Когда перестанешь на него реагировать?»       Сердце не отвечает. Только колотится дальше.       В нём яд.       Сидит в сердце.       И никуда не собирается уходить.

***

      Тусклый свет в вип-комнате японского ресторана падает на огромный деревянный стол, усеянный закусками из рыбы и риса. Здесь привычно пахнет дорогими сигаретами и острыми специями — запах, от которого у Тэхёна уже давно подташнивает, но он привык. Марко восседает во главе стола, жадно глотая виски из шестигранного бокала. Сегодня сделка будет вкусной, прибыльной. Осталось дождаться своего любимого мальчика Тэ-Тэ.       Дверь открывается рывком, почти стукаясь о стену.       — О, вот и мой цербер, — гордо кивает Марко, и мужчины, сидящие рядом, поворачиваются в сторону Тэхёна. — Проходи.       Тэхён зол. Обычное состояние в последнее время. Марко наглеет, даёт слишком много заказов, голова кипит, нервы срываются. Отец всё чаще ловит его на потерях в бизнесе, ведь Тэхён никогда не ошибался — ни в расчётах, ни в том, что касалось фармацевтики, точек, бухгалтерии и закупок. Но сейчас мысли в голове путаются, реагировать приходится на автомате, потому что внутри — густой, вязкий туман, через который пробиваются только самые яркие раздражители.       Тэхён молча кивает присутствующим, плюхаясь на диван с безразличием. Голубая рубашка под пиджаком неприятно давит, поэтому он рывком расстёгивает пару пуговиц на груди. Движение получается резким, слишком резким — пальцы не слушаются, и на секунду приходится сосредоточиться, чтобы просто справиться с чёртовыми пуговицами.       — Что за срочность? — хрипло спрашивает Тэхён. Голос севший, будто он не пил воду целый день. В горле пересохло, но рука не тянется к стакану: тошнит от одного только вида.       Марко широко улыбается. Улыбка у него всегда одинаковая: хищная, наглая, от которой у Тэхёна сводит скулы.       — Это Ким Тэхён, — представляет его Марко, обводя рукой в сторону японцев. — Мой личный, лучший курьер. По нюху определит сорт травы, господа.       Японцы переглядываются. Один из них одобрительно кивает. Второй, помоложе, с холодными глазами убийцы, рассматривает Тэхёна оценивающе, будто сканирует.       — Нам нужен проводник, — говорит старший на ломаном корейском. — Человек, который знает пути. Завтра. Груз двадцать килограмм. Оплата — восемьдесят процентов от обычной ставки. — Он делает паузу, поправляет манжеты дорогого пиджака. — Товар пойдёт в порт. Оттуда — на корабль. Твоя задача — довести груз до причала, проконтролировать погрузку и убедиться, что хвоста нет. Если что-то пойдёт не так — ты отвечаешь головой.       Второй японец молча пододвигает к Тэхёну фотографию — схема маршрута, отмечены точки, где будут стоять свои люди.       — Завтра в пять утра, — добавляет старший. — Склад на Намдэмуне. Время не терпит.       Тэхён смотрит на схему. В глазах двоится. Он моргает, пытаясь сфокусироваться, и понимает, что со стороны это, наверное, заметно. В висках пульсирует, сердце бьётся быстрее обычного — не от страха, от химии, которая до сих пор разгоняет кровь по венам. Он принял пару часов назад, но действие ещё не отпустило, просто перешло в другую фазу — более мутную, тягучую, когда тело требует продолжения, а разум пытается уцепиться за реальность.       — Нахуй иди, Марко, — говорит он ровно, но жёстко. — Я твой курьер, а возить дурь японцам посылай своих обсосанных шестёрок.       Тэхён выпрямляет спину на диване. Движение даётся тяжело — мышцы будто ватные, но он заставляет себя. Глаза сужаются, хотя на самом деле хочется их закрыть и провалиться в темноту.       — Хули таким смелым стал? — Марко перестаёт улыбаться. — Сел на порошок?       Тэхён смотрит на него в упор. Взгляд тяжёлый, мутный, зрачки расширены так, что радужки почти не видно — в полумраке это особенно заметно. Внутри всё плывёт, но ярость пробивается сквозь химию отчётливо.       — Сел, урод. — голос срывается на хрип. — Из-за тебя.       — Рот свой заткни, — Марко наклоняется вперёд, сверля его глазами. — Утром ты везёшь товар с этими многоуважаемыми людьми. Или, может, завтра встретить твою «вишенку» из универа? — он скалится, обнажая жёлтые зубы. — Давно не видел твою сестрёнку, Тэ-Тэ. Как она там? Всё так же хороша?       Тэхён замирает.       Внутри что-то обрывается. Страх смешивается с яростью, которая поднимается откуда-то из живота, заливая всё тело. Сердце пропускает удар, потом ещё один. Химия в крови вскипает, превращая обычную злость в неконтролируемый, животный гнев.       Сестра.       Единственное, что у него есть.       Единственное, что чистое в этой грязной жизни.       Терпение лопается.       Тэхён привстаёт с дивана: движение получается слишком резким, слишком быстрым, голова на секунду кругом идёт, но плевать. Он даже не замахивается толком, просто бьёт. Кулак влетает в челюсть Марко с глухим звуком, и Тэхён чувствует, как под костяшками хрустит, то ли зубы, то ли скула. Голова того резко откидывается, он чуть не падает с кресла, хватаясь за подлокотник.       В комнате повисает тишина. Японцы замирают, не понимая, вмешиваться или нет. Охрана Марко дёргается, но тот вскидывает руку жесте — не надо. Марко вытирает тыльной стороной ладони разбитую губу, смотрит на кровь. Потом на Тэхёна. И улыбается.       Пусто. С глазами психопата.       Тэхён стоит, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном, руки трясутся от перенапряжения, от химии, от всего сразу. В ушах шумит, перед глазами плывут цветные пятна.       — Только тронь, — голос дрожит, срывается, но в нём слышно то, что заставляет охрану напрячься. — И я убью тебя. Клянусь, переломаю все руки.       Марко хрустит шеей, поводит плечами. Кровь всё ещё сочится из губы, но он даже не вытирает — позволяет ей течь по подбородку.       — Я не злюсь, Тэ-Тэ, — говорит он мягко, почти ласково. — Вижу, что ты обдолбанный. Условия, я надеюсь, ты понял. Повторять не буду.       Он делает паузу. Тянет её, наслаждаясь тем, как Тэхён застыл, вцепившись в край дивана пальцами.       — Навести друзей, — добавляет Марко всё тем же тоном. — А то будут переживать. Давно ты не заходил к тем, кто тебе дорог.       Тэхён сглатывает. Ком в горле размером с кулак. Внутри всё дрожит, требует выхода, адреналин требует действия, но он стоит, парализованный угрозой. Марко провоцирует, играет на волнении. Хочет заставить бояться за близких — и у него, блять, получается. Лучше, чем он сам думает.       Потому что Тэхён знает: этот урод не шутит. Если он не согласится — завтра к сестре действительно кто-то приедет. А послезавтра он будет собирать её по кускам. Тэхён молча встаёт. Не прощаясь, идёт к двери. Спину держит прямо, хотя каждый мускул кричит: упади, расслабься, сдохни. Кулаки сжаты до белых костяшек.       — Тэ-Тэ! — окликает Марко.       Тот замирает у двери. Пальцы на ручке дрожат.       — Ты хороший мальчик, — говорит Марко с улыбкой в голосе. — Я в тебя верю.       Тэхён выходит в коридор, закрывает за собой дверь и только тогда позволяет себе выдохнуть. Прислоняется спиной к стене, закрывает глаза. Он подносит трясущуюся руку к лицу, смотрит на разбитые костяшки — кожа содрана. В кармане лежит пакетик — последний. Он чувствует его через ткань брюк, и это единственное, что сейчас даёт хоть какое-то подобие спокойствия.       Потому что это единственное, что помогает не думать.       О том, что сестра в опасности.       О том, что он в полной жопе.       О том, что выхода нет.       Он держал себя в руках долго, старался не увеличивать дозы, занимать мозг чем-то другим и это получалось. Правда не всегда. Тэхён открывает глаза, делает глубокий вдох и идёт к выходу. Ноги сами несут к машине, припаркованной в тени, прыгает на водительское сиденье, с силой захлопывает дверь. Тишина. Наконец-то.       Тэхён закрывает глаза на секунду, прижимается затылком к подголовнику. В груди всё горит, хочется разнести этот чёртов ресторан к ебеням. Сжечь дотла вместе с Марко и его японскими шавками.       Но нельзя.       Он резко выдыхает, трёт лицо ладонями. Кожа горячая, пальцы всё ещё дрожат. Телефон вибрирует в кармане. Достаёт, смахивает блокировку — на экране куча уведомлений. Малой: «Мы в эклипсе. Пригоняй» «Ты где?» «Ответь, блять» «Тэхён»       Сообщения висят ещё со вчерашнего. Час назад — новое: Чимин: «Где ты? Перезвони»       Два пропущенных.       Тэхён тупо смотрит на экран, пытаясь вспомнить, отвечал ли он хоть на один звонок. В памяти — провал. Кажется, что-то сбрасывал. Или просто не брал трубку. Или вообще вырубил звук.       Похую.       Сейчас ему ничего не нужно. Ни Чонгук, ни Чимин, ни их «эклипс», ни разговоры, ни объяснения. Просто поспать. Пару часов. Выспаться как следует — первый раз за последние дни, когда сон превратился в череду кошмаров и резких пробуждений в холодном поту. А потом — заехать к парням. Скажет, что заболел. Отлично звучит. Грипп там, температура. Никто не полезет с расспросами.       Тэхён заводит машину, выруливает со стоянки. Едет на автомате — руки сами знают повороты, глаза сами следят за дорогой, мозг отключается, проваливаясь в спасительную пустоту. Тормозит у дома.       Дверь особняка открывается с третьего раза. На автопилоте добирается до спальни и падает на кровать, даже не разуваясь. Смотрит в потолок, чувствуя, как комната медленно плывёт вокруг.       Глаза закрываются сами.

***

      — Тэхён-и, вставай. — нежный шёпот и мягкое покачивание за плечо вырывают из темноты.       Тэхён распахивает глаза, сердце на секунду замирает, потом ухает куда-то вниз, разгоняя по телу тревогу. Он приподнимается на локтях, щурится от света, пробивающегося сквозь шторы, и замечает на краю кровати сестрёнку.       Хесу сидит, поджав под себя ноги, в своей любимой пижаме, и смотрит на него.       Он моргает, пытаясь сфокусироваться. Зрачки расширены, голова пуста — ни боли, ни тошноты. Хороший признак. Очень хороший. Потому что последний пакетик он так и не тронул.       — Что такое? — голос хриплый.        — Чимин звонил мне несколько раз. Спрашивал, где ты. Почему не поднимаешь звонки?       Тэхён трёт лицо ладонью, зачёсывает растрепавшиеся волосы назад. Пальцы натыкаются на саднящие костяшки — удар напоминает о себе.       — Я приболел, кажется, — голос звучит ровно, почти убедительно. — Температура была. Уснул как мертвец. Что ты ему сказала?       Хесу дует губы с беспокойством и тянется к его лбу тыльной стороной ладони, как мама делала в детстве.        — Сказала, что ты спишь, — отвечает она. — Принести тебе лекарства или чай?       — Нет, спасибо, вишенка. — Тэхён позволяет себе улыбнуться — ради неё. — Я уже принял до того, как уснуть. Чувствую себя легче.       Принял. Только не противовирусные и не жаропонижающие. Кое-что покрепче. Хесу понимающе кивает. Тэхён встаёт с кровати, скидывает мятый пиджак прямо на пол. Рубашка измятая, липнет к телу — надо бы переодеться.       — Куда-то поедешь? — Хесу провожает его взглядом.       — К Чонгуку надо заскочить, — кивает он, роясь в шкафу в поисках чистой футболки. — На пару слов.       Хесу оживает мгновенно. Глаза загораются, спина выпрямляется. Тэхён видит это в отражении зеркала, но значения не придаёт.       — А можно с тобой? — голос невинный, но в нём столько надежды, что отказать невозможно.       — Со мной? — Тэхён оборачивается, приподняв бровь. — Зачем?       — Ну я давно не была у тётушки Миён, — Хесу складывает руки в молитвенном жесте. — Кажется, её розы в саду уже зацвели, а она обещала показать, когда мы навещали её с мамой.       Тэхён смотрит на сестру. На её молящий взгляд и улыбочку.        — Хорошо, — вздыхает он. — Одевайся. У тебя пять минут.       Хесу взвизгивает, соскакивает с кровати и пулей вылетает из комнаты. Из коридора доносится топот и звонкий голос: «Пять минут, я успею!»       Тэхён качает головой, но на губах — невольная улыбка. Хесу влетает в свою комнату и замирает посредине, оглядывая разбросанные вещи. Пять минут. Она успеет. Обязательно успеет. Розовая джинсовая юбочка — идеально. Белая футболка с логотипом — брат привёз из прошлой поездки, стоит бешеных денег, но сидит божественно. Хесу натягивает всё это, крутится перед зеркалом, поправляя ткань на бёдрах.       Волосы. Волосы надо убрать с лица, но чтобы выглядело небрежно и сексуально. Она хватает несколько прядей у висков, закалывает их на затылке маленькой заколкой-крабиком. Остальное пусть падает на плечи свободной волной.       — Ты куда так вырядилась? — голос Тэхёна за спиной заставляет вздрогнуть.       Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на неё с хмурым лицом.       — Я вообще-то всегда одеваюсь красиво, — Хесу невозмутимо начинает красить губы блеском. — Никогда не знаешь, что может произойти.       — Поехали, Су, — Тэхён усмехается. — По пути свисток накрасишь.       Хесу цокает языком, но послушно закрывает помаду и прячет её в сумочку.       В машине Тэхёна тишина. Только магнитола тихо играет что-то ненавязчивое, но даже музыка не может заполнить ту звенящую пустоту, которая исходит от брата.       Хесу косится на него украдкой. Тэхён ведёт машину, но какой-то он... не такой. Пальцы постукивают по рулю чаще обычного, громче. Свободная нога трясётся так, будто он отбивает чечётку под сиденьем. Взгляд напряжённый, устремлён вперёд, но кажется, что он смотрит сквозь дорогу.       — Тэ, — осторожно начинает Хесу. — На работе всё хорошо? Когда папа вернётся?       Тэхён на секунду отвлекается от своих мыслей, поворачивает голову.       — Запара полная, — ложь, выдуманная только что. — Без отца тяжеловато. Он приедет через два дня.       — Так и думала, что тяжело, — Хесу улыбается, пытаясь разрядить обстановку. — Весь трясёшься, как будто на первое свидание едешь.       Она хихикает, ожидая, что брат тоже улыбнётся.       — Я не волновался перед первым свиданием, — Тэхён пожимает плечами.— И перед вторым тоже.       — Ой, да ладно. — Хесу откидывается на сиденье. — Ты вообще когда-нибудь волновался из-за девчонок?       — Нет.       — Врёшь.       — Не вру. Это они из-за меня волновались.       Хесу закатывает глаза, но улыбается уже искреннее.       — Скромность — это не про тебя, да?       — А ты когда-нибудь видела скромного мужчину в нашей семье?       — Папа скромный.       — Папа притворяется.       Хесу смеётся — звонко, по-настоящему, и этот смех заполняет салон лучше любой музыки. Тэхён чувствует, как напряжение в плечах отпускает, уступая место чему-то тёплому и родному. Рядом с ней всегда легче.       — А Чонгук? — вдруг спрашивает она, старательно глядя в окно, будто рассматривает особо интересное здание. — И Чимин… ну… они вообще всегда были такими с девчонками?       Тэхён усмехается. Ну вот, началось. Он краем глаза замечает, как сестра поправляет волосы — жест, который она делает всегда, когда волнуется.       — С чего такой интерес к моим друзьям?       — Просто спросила. — Хесу пожимает плечами, но щёки снова розовеют, выдавая её с головой.       — Ты же знаешь, как себя ведёт Чимин. У вас же там… ну… любовь-морковь.       — Не любовь у нас, — Хесу виновато закусывает губу. — До меня ведь у него кто-то был?       Тэхён вздыхает. Нужно сказать аккуратно, но честно. Она заслуживает правду.       — Если серьёзные отношения, то были одни. Долгие, с первого курса. — Он замечает, как Хесу напрягается, и добавляет мягче: — Но не сошлось. Не его вина, не её. Просто не сложилось.       Хесу молчит, переваривая.       — А у Чонгука есть кто-то? — спрашивает она тихо, почти шёпотом.       — Нет. У Чонгука никого нет, да и раньше не было, только короткие интрижки. — Он пожимает плечами.       Совсем никого? Эти слова, кажется, удивляют Хесу. Но изо рта вылетает совсем другой вопрос, неожиданный даже для неё самой:       — А если бы у тебя был выбор: отдать меня одному из своих друзей, кого бы ты выбрал?       Тэхён резко жмёт на тормоз. Светофор впереди загорается красным, и он резко тормозит, поворачиваясь к сестре. Сзади кто-то сигналит, но ему плевать.       — Ты спятила? — голос звучит резче, чем хотелось бы. — Что за вопросы вообще?       Хесу смотрит в ответ, и в её глазах растерянность пополам с вызовом. Она пытается смягчить, улыбнуться, но выходит криво.       — Ну, что ты так смотришь? Просто интересно, как ты относишься к… Чимину.       Тэхён выдыхает.       — Су, ты моя сестра. Я за тебя любому глотку перегрызу, ты знаешь. Любому, кто посмеет тебя обидеть. Но если про Чимина… — Тэхён трёт переносицу, подбирая слова. — То да. Я бы отдал тебя ему.       — Почему? — спрашивает она быстро, жадно, будто от этого ответа зависит вся её жизнь.       — Потому что знаю: он любит тебя. — Тэхён смотрит ей прямо в глаза. — По-настоящему. И не даст в обиду. Да, он мудак, не лучше Чонгука, но… Чонгук бабник. Ему только секс подавай, новые эмоции, адреналин. А Чимин — другой. Он если любит, то до конца.       — Я думала, Чонгук тебе ближе, — говорит она тихо. — Как друг.       — Они оба мне близки. — Тэхён откидывается на спинку сиденья. — Но Чонгук не умеет обращаться с девушками. Пользуется и бросает. Добивается — и теряет интерес. Будем честны, я и сам мудак в отношениях, — он горько усмехается, — так что прекрасно понимаю, что с ним бы ты пропала.       — Я и не собиралась, — отмахивается Хесу, но в голосе слышно что-то похожее на разочарование.       — Я бы и не позволил.       Разговор затихает. В машине повисает тишина, которую нарушает только далёкий шум города за стеклом.       Хесу смотрит в окно, в голове прокручиваются слова брата. Она и не ожидала других ведь он всегда таким был: строгим, заботливым, опекающим до ужаса. Бесили его запреты, его вечные лекции о том, кто ей подходит, а кто нет. Будто словами можно избавить от чувств. Но в глубине Луши Тэхён понимал: если бы сестра влюбилась по-настоящему, он бы не смог её отговорить. Даже если бы ненавидел её избранника всей душой.       В нём всегда играли сразу несколько вещей: страх за неё, желание оградить от бед и этот дурацкий семейный статус. Тэхён вздыхает, думая об отце, который точно так же пилит его самого — о выгодной партии, о невесте, которую уже подобрал, о том, что пора думать о будущем семьи.       Вспоминать об этом тошно.       Потому Тэхён трясёт головой, отгоняя мысли, и тянется в карман за телефоном. Находит номер Чонгука и нажимает вызов.

***

      Чонгук ворочается во сне от назойливой мелодии звонка. Кажется, по голове бьют сотни молотков. Он неохотно тянется за телефоном, нащупывая его где-то под подушкой, и не глядя смахивает вызов.       — Ало…        — Привет, Гук. Я подъеду через минут двадцать, выйдешь?       Голос Тэхёна отрезвляет быстрее любого ледяного душа. Чонгук приоткрывает один глаз, щурится.       — Тэ, ты хули трубки не брал? — бормочет он в трубку, всё ещё проваливаясь в сон на полуслове.       — Я приболел, отсыпался.       — Ладно. Выйду, поговорим.       — Мгм.       Чонгук сбрасывает вызов и тянется положить телефон обратно на тумбочку. И только сейчас, когда рука замирает в воздухе, он осознаёт: под одеялом его ноги сплетены с чьими-то ногами.       Тонкими. Тёплыми. Чертовски нежными.       Юри.       Она спит рядом, дышит еле слышно, и их ноги переплелись во сне так естественно, будто так и должно быть. Чонгук замирает, боясь пошевелиться. Смотрит на неё — волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты. Спокойная. Тихая. Не та язвительная фурия, которая вчера залепила ему пощёчину. Он осторожно, стараясь не разбудить, высвобождает ноги из этого тёплого плена. Поворачивается на бок, лицом к ней. Лежит, смотрит.       Проводит пальцами по её щеке едва касаясь, почти невесомо. Кожа мягкая, тёплая, и ему хочется убрать прядь волос, что упала ей на лицо. Но он тут же отдёргивает руку.       Нельзя.       Они же договорились.       Чонгук вздыхает и вместо этого осторожно кладёт ладонь на её плечо. Покачивает легонько.       — Юри… Юри, просыпайся.       Девушка морщит носик во сне, смешно так, по-детски. Вытягивается под одеялом, как кошка, но глаза не открывает.       — Ммм… Который час..? — голос сонный, тёплый.       Чонгук щурится, пытаясь разглядеть часы на стене.       — Кажется, около двух часов дня. — Он приподнимается, вглядываясь. — Половина третьего.       — Кошмар, — Юри приоткрывает один глаз, щурится. — Так долго спали…       — Поможешь мне спуститься? — выпаливает Чонгук, не дожидаясь, пока она окончательно проснётся. — Тэхён за мной приедет. Думаю, с ним сразу поеду в больницу.       Юри привстаёт на локтях. Смотрит на него, в её взгляде нет вчерашней настороженности. Нет злости. Просто утро, просто они рядом, и это кажется почти нормальным. Чонгук замечает, что за эти три минуты бодрствования они не поругались. Ни разу. Даже не огрызнулись. Странное, непривычное чувство.       — Да, помогу, — кивает Юри. — Только дай мне какие-нибудь штаны. Я верну, когда у Лины другие возьму.       Чонгук молча кивает, оглядывает комнату. На спинке стула висят серые спортивки — старые, удобные. Он указывает пальцем:       — Возьми эти. Только поспеши.       Юри встаёт, захватывает штаны и скрывается в ванной, где вчера оставила свою юбку и топик. А точнее — оставила сумочку, в которую всё это благополучно запихнула. Чонгук слышит, как шумит вода, как она что-то там делает, и отворачивается к окну. За окном — яркий день, солнце, где-то поют птицы. Нормальная жизнь, в которой люди просыпаются и не вспоминают, как чуть не переспали с тем, кого поклялись ненавидеть.       Через пару минут Юри выходит. Чонгук уже одет — натянул первую попавшуюся футболку и джинсы, кое-как застегнул ремень.       — Больно наступать? — спрашивает она сразу, подходя ближе. — Покажи ногу.       — Больно, — Чонгук приподнимает штанину. — Видимо, голеностоп свернул. В детстве часто с такой травмой сталкивался.       Юри смотрит на его ногу. Щиколотка действительно припухла, кожа натянулась, будто кто-то накачал её водой. Красноватая, горячая на вид. Она понимающе кивает, по её лицу видно, что знакома с такой болью не понаслышке.       — На футболе насмотрелась на такие, — коротко поясняет она. — Идём. Мне тоже нужно спешить.       Чонгук обхватывает её за плечо привычным движением. Юри взяла его за талию, поддерживая, принимая вес. Первые шаги выходят нелепо: ноги идут врознь, они сталкиваются бёдрами, Юри цокает, Чонгук шипит сквозь зубы. Но спустя пару попыток шаг выравнивается, подстраивается под общий ритм.       — Куда тебе нужно спешить? — спрашивает Чонгук, когда они выходят в коридор. — Ты так и не сказала.       Юри поднимает на него взгляд. В глазах лёгкое удивление.       — Это ты сейчас реально интересуешься, куда я спешу?       — Ну, — Чонгук шикает слегка, морщится от боли в ноге. — Друзья вообще-то интересуются такими вещами.       Точно. Друзья.       — Скоро начинается неделя выпечки, — говорит она, — Мы в приюте печём кучу пирогов. С ягодами, с фруктами, иногда просто с кремом.       Чонгук смотрит на неё, на то, как загораются её глаза, как улыбка становится шире. Она красивая, когда улыбается. Не той вызывающей красотой, от которой у мужиков сносит крышу, а какой-то другой — настоящей.       — А потом, возле приюта, всё это продаём, — продолжает Юри, увлекаясь. — Чтобы собрать на ремонт. В прошлом году мы крышу починили, представляешь? А в этом хотим окна поменять, потому что зимой дует так, что спать холодно.       Она говорит и говорит, а Чонгук слушает. Не притворяется, не кивает в полудрёме, как раньше — правда слушает. И ему… интересно.       Странно.       — И много собираете? — спрашивает он, когда они доходят до лестницы.       — По-разному. Зависит от погоды и от того, кто печёт. Я в этом году обещала яблочный пирог сделать, с корицей. Отец Кан говорит, что мой пирог — самый лучший. — Она смущённо улыбается. — Но он всем так говорит, наверное.       Чонгук смотрит на лестницу и понимает: спускаться будет больно. Очень больно. Но с ней как-то легче.       — Держись, — говорит Юри, перехватывая его поудобнее. — Осторожно, ступенька.       — Тяжело?       — Нормально.       — Врёшь.       — Не вру.       Юри закатывает глаза, но улыбается.       — Упрямый баран.       — А ты — язва.       — Друзья так не обзываются.       — Друзья обзываются, — Чонгук смотрит на неё сверху вниз (буквально, потому что стоит на ступеньку выше). — Просто по-дружески.       — Тогда ты... — Юри задумчиво смотрит в потолок, пытаясь придумать хорошее обзывательство. Губы растягиваются в хитрой улыбке.       — Нет уж. Хватит, а то снова поругаемся, засранка.       — Эй! — Юри хлопает Чонгука по плечу, отчего он пошатывается, теряя равновесие. — Сам ты засранец!       Она ловит его под локоть, смеясь вместе с ним от нелепости их перепалки. Чонгук ухмыляется, пытаясь восстановить равновесие на больной ноге, и они замирают в этой неловкой позе — полуобнявшись, смеясь, слишком близко друг к другу. Они так увлечены друг другом — хохочут, шуточно толкаются, что не сразу слышат лёгкое покашливание из гостиной.       Оба замирают. Почти синхронно поворачивают головы в сторону звука.       На диване три пары глаз.       Ну конечно. Именно сейчас. В три часа дня. Отец, мать и дядя.       Миён первая нарушает затянувшуюся тишину. Она вскакивает с места так резко, что подушка падает на пол.       — Чонгук! — голос женщины срывается на визг. — Что эта потаскуха здесь делает?! Почему вы вместе?!       Все замирают. Воздух в гостиной становится густым, как кисель. Юри слышит это слово — «потаскуха» — и оно разрывает изнутри. Она резко отпускает Чонгука, делая шаг вперёд. Но он реагирует мгновенно: хватает её за край футболки, удерживая на месте.       — Это я потаскуха?! — Юри дёргается, пытаясь вырваться. Глаза горят, щёки пылают.       — Ты! — Миён тычет в неё пальцем, ноготь блестит идеальным красным лаком. — Или ты видишь здесь кого-то ещё?       — Мам, подожди. — Чонгук повышает голос, перекрывая её истерику. — Не ори на неё.       Чольсу поднимается с дивана. Медленно, тяжело, всем своим видом показывая, кто здесь главный. Он переводит взгляд с сына на Юри, с Юри на её одежду — широкую футболку и спортивные штаны, явно мужские, явно не её размера.       — Какого чёрта воровка снова в нашем доме? — голос главы семейства низкий.       — Я не воровка! — выкрикивает Юри, пытаясь высвободиться из хватки Чонгука.       — Юри, помолчи! — рявкает он, сам с трудом спускаясь с последних ступенек. Хромает, морщится от боли, но не отпускает её. — Помолчите все!       Он оказывается в центре гостиной, между диваном и лестницей. Юри — чуть позади, стоит, расправив плечи, глядя на этих богачей с вызовом. Миён подлетает ближе, разглядывая Юри так, будто та какое-то насекомое под микроскопом.       — Ты посмотри на неё, — шипит она, обращаясь к мужу. — Воровка в нашем доме! Я знала, что она вернётся. Такие всегда возвращаются, тянутся к деньгам, как мухи к дерьму.       — Я не тянусь к вашим деньгам! — Юри дёргается, но Чонгук сжимает её футболку крепче.       — Тогда что ты здесь делаешь? — Чольсу скрещивает руки на груди. — Пришла ещё что-то украсть?       — Я ничего у вас не крала! — голос Юри срывается на крик. — Сколько можно мне это втирать?!       — Доказательства есть, — вклинивается Хосок. Он до этого сидел молча, но теперь поднимается, поправляя пиджак. — Форма в краске в твоём шкафу. Куда уж очевиднее?       Юри смотрит на него. Вспоминает то, что слышала ночью. Тот разговор в коридоре. Джули. Сейф.       Вот-вот собирается открыть рот, но её перебивает Миён.       — Почему она в твоей одежде, Чонгук?       — Почему я в его одежде? — она поворачивается к Миён, которая стоит с открытым ртом. — Вы спросили, почему я в его одежде? А потому что мы трахались! — выкрикивает она в лицо матери Чонгука.       — Юри, хватит, — Чонгук берёт её за руку, но она вырывается.       Миён отшатывается, будто её ударили. Чольсу хмурится ещё сильнее.       — Что ты себе позволяешь?! — шипит мать.       — А что вы позволяете себе? — парирует Юри. — Врываться в мою жизнь, ломать её, а потом удивляться, что я кусаюсь? Или думаете, богачи не связываются со служанками? Ещё как связываются! Может, спросите у своего драгоценного братца? Он в этом точно разбирается!       Хосок бледнеет. Чонгук напрягается, чувствуя, что сейчас что-то произойдёт.       — Что ты несёшь? — Чольсу хмурится.       — Я несу правду, — Юри выдёргивается из хватки Чонгука и делает шаг вперёд. — Ваш братец — вор. Это он обчистил сейф. А я просто оказалась крайней.       — Ложь! — Хосок вскрикивает, но в его голосе слышны панические нотки. — Она врёт! Мелкая дрянь пытается отмазаться!       — Ах я дрянь? — Юри поворачивается к нему, и в её глазах пляшет бешеный огонь. — А как же твоя шавка Джули, которая спит с тобой за подарки и прикрытие? Думаешь, я не слышала ваш разговор в коридоре?       Миён переводит взгляд с Юри на Хосока, с Хосока на мужа. Растерянность на её лице сменяется гневом.       — Что происходит? — голос Чольсу становится тише, но от этого ещё страшнее. — Хосок?       — Она лжёт! — Хосок делает шаг к Юри, сжимая кулаки. — Заткнись, сучка, или я…       — Или что? — перебивает его Чонгук. Он подходит ближе, заслоняя Юри собой. — Ударишь её? При мне?       — Чонгук, отойди, — шипит Хосок. — Ты не понимаешь, она…       — Это ты не понимаешь, дядя! — Чонгук смотрит на него в упор. Взгляд тяжёлый, холодный. — Я слышал ваш разговор. С Джули. Собственными ушами.       Тишина. Гробовая. Хосок замирает. Краска отливает от его лица, оставляя больную бледность.       — Что? — выдыхает Миён. — Что за разговор?       — Тот самый, где он угрожал своей любовнице, — Чонгук не сводит глаз с дяди. — Где говорил, что она должна молчать. О сейфе. О том, как они подставили Юри.       Чольсу медленно поворачивается к брату. В его глазах недоверие, смешанное с чем-то страшным. С осознанием.       — Хосок.       — Это не так, — Хосок пятится, натыкаясь на журнальный столик. Страх окутывает с головой. — Чонгук ошибся.       — Я не ошибся, — отрезает Чонгук. — А вот ты, кажется, забыл, что такое честь семьи. Позорище.       — Заткнись, — цедит Хосок сквозь зубы.        — Он посчитал, что я — идеальная жертва. Сирота из приюта, без связей, без денег. Кто ей поверит? Правильно — никто! Мерзавец!       Чольсу смотрит на брата. Долго, тяжело. Хосок под этим взглядом съёживается, будто воздух из него выходит.       — Это правда? — голос Чольсу как лезвие.       — Я… — Хосок открывает рот, закрывает. — Послушай, я могу объяснить…       — Ты украл деньги, — перебивает Чонгук. — Из сейфа отца. И подставил её. — Он кивает на Юри, стоящую рядом. — Опозорил фамилию, всю семью. Куда ты дел деньги? Казино? Ставки?       Хосок молчит. Губы сжаты в тонкую линию, на лбу выступает испарина. Ему нечего сказать — всё написано на его побелевшем лице. Чольсу делает шаг к брату. Один. Второй. Останавливается в полуметре: он уже понял, что Чонгук не врал.       — Ублюдок, — говорит он тихо, но от этого тихого голоса у Хосока подкашиваются колени. — Своровал у родного брата. У меня. Под одной крышей со мной живёшь, мой хлеб ешь, и в спину нож вонзаешь?!       — Я верну, — лепечет Хосок, и его голос срывается. Руки трясутся, он пытается вытереть потный ладони о брюки. — Я всё верну, только…       — Ты вернёшь? — Чольсу кривит губы, и в этом движении столько презрения, что Хосок буквально сжимается под его взглядом. — Всё до копейки, иначе вышвырну тебя из компании! Голым, без гроша, без связей! Ты знаешь, я это могу.       Юри стоит, вцепившись в край футболки. Внутри всё дрожит, ведь она не ожидала, что будет так… больно. И так облегчающе одновременно. Смотреть, как этот человек, который почти разрушил её жизнь, трясётся сейчас как осиновый лист. Чонгук кладёт руку ей на плечо. Легонько, почти незаметно. Она не сбрасывает.       — Ты ответишь за это, — Чольсу разворачивается и идёт к двери кабинета. — За мной в кабинет. Сейчас же!       Хосок пятится, спотыкается о край ковра, хватается за стену. В его глазах — животный страх, какой бывает только у загнанных в угол крыс. Он переводит взгляд на Миён, ища поддержки, но та отворачивается, поджимая губы.       — Чонгук… — начинает Хосок, протягивая руку к племяннику. Голос дрожит, срывается на мольбу. — Чонгук, ты же понимаешь… я не хотел…       — Проваливай, — обрывает его Чонгук. Словно отрезает. В его голосе нет ни капли жалости.       Хосок открывает рот, хочет что-то сказать, но слова застревают в горле. Он смотрит на брата — Чольсу стоит у двери, спиной к нему, не оборачивается. На невестку — Миён изучает узор на обоях. На племянника — Чонгук смотрит сквозь него, будто его уже нет.       Он уходит.       Тишина в гостиной длится ровно три секунды.       Миён вдруг оживает, словно кто-то нажал на кнопку перезагрузки. Она поправляет идеальную блузку, встряхивает волосами и поворачивается к сыну с новым выражением лица — теперь на нём не растерянность, а привычное высокомерие.       — Чонгук, я требую, чтобы эта… — она запинается, подбирая слово, — эта девушка немедленно покинула наш дом.       Юри напрягается. Чонгук чувствует.       — Мам…       — Никаких «мам»! — Миён взмахивает рукой. — То, что Хосок оказался мерзавцем, не означает, что я готова терпеть в своём доме бродяжек. Пусть она и не воровка, но кто она вообще такая? Нищая сирота из приюта, которая шляется по чужим спальням!       — Она моя гостья, — Чонгук говорит ровно, но в голосе прорезаются стальные нотки. Он не отпускает плечо Юри, наоборот — притягивает ближе.       — Гостья? — Миён смеётся, но смех выходит нервным, истеричным. — В чужой одежде, с ночёвкой? Ты понимаешь, как это выглядит? Что подумают люди?       — Какие люди?       Чонгук старался говорить спокойно, ссорится с матерью ещё больше он не хотел.       — Я не для того тридцать лет создавала репутацию этой семьи, чтобы какая-то…       — Мама. — Чонгук слегка повышает голос. — Ты не извинишься перед ней? После всего, что случилось?       Миён смотрит на него как на сумасшедшего. Дверь особняка открывается, впуская Тэхёна и Хесу внутрь, но, кажется, семья так увлечена ссорой, что совсем не замечает гостей. Тэхён замирает на пороге, оценивая обстановку. Его взгляд цепляется за напряжённые спины, за Миён с пылающим лицом, за Чонгука, который стоит так, будто защищает кого-то. Хесу входит следом, поправляя сумочку на плече. Она улыбается, готовясь поздороваться, но улыбка застывает на губах, когда она видит, кого именно заслоняет Чонгук.       — Извиниться? Перед ней? — она переводит взгляд на Юри, окидывает её с ног до головы брезгливым взглядом. — Перед бродяжкой, которая спит с моим сыном в надежде урвать кусок пожирнее? Да она, наверное, уже мысленно считает мои бриллианты! Как ты вообще мог связаться с ней??       Хесу чувствует, как внутри что-то обрывается. Спит?       — Хватит меня оскорблять! — подаёт голос Юри.       — Ах, заговорила! — Миён всплёскивает руками. — Ты вообще молчи, когда старшие разговаривают! Тебя что, в приюте не учили уважению?       — Учили, — Юри делает шаг вперёд, выходя из-за спины Чонгука. Её голос звенит, в глазах — вызов и обида, перемешанные в гремучую смесь. — Учили не лезть в чужую жизнь. Вам бы тоже не помешало.       Миён застывает на секунду, будто не веря своим ушам. Эта нищенка, эта бродяжка смеет ей перечить? В её собственном доме?       — Что ты сказала?! — голос Миён срывается и она делает шаг к Юри.       — Хватит! — Чонгук встаёт между ними, почти рыча, сам еле держится на больной ноге. — Сейчас вы обе замолчите!       — Я буду делать что хочу в своём доме! — Миён пытается обойти его, но Чонгук перекрывает путь, не двигаясь с места. На лбу выступает испарина от боли, но он стоит.       — Я сказал: вы замолчите и послушайте меня! — Чонгук срывается на крик, усталый, измотанный этим бесконечным утром, этими криками, этим шумом женских голосов, от которых раскалывается голова. — Юри никто не выгоняет! Она делает свои дела и свободно уходит отсюда! А я еду в чёртову больницу, потому что не могу стоять и слышать ваши ебучие крики с больной ногой!       Тишина.       Миён смотрит на его ногу только сейчас замечая, как он стоит, перенеся вес на здоровую. В её глазах на секунду мелькает что-то похожее на беспокойство, но гордость душит это чувство. Она проглатывает ком, застревающий в горле, молча разворачивается и идёт к лестнице. Спина прямая, голова поднята так высоко, что, кажется, сейчас сломается шея.       В гостиной снова повисает тишина.       Тэхён выдыхает. Громко, шумно, будто всё это время отчитывали его. Он потирает лицо ладонью и делает пару шагов к другу.       — Доброе утро? — спрашивает Тэхён с лёгкой иронией.       — Ахуенно доброе, — буднично отвечает Чонгук. — Довезёшь до больницы? — спрашивает он, глядя на друга. — Я вчера ногу подвернул.       Тэхён смотрит на его ногу, на то, как Чонгук стоит, кривясь от боли, на Юри, которая застыла рядом, всё ещё сжимая край футболки.       — Поехали, — кивает Тэхён. — Я так понимаю, по пути расскажешь?