Часть 23.1 Светский вечер

***

      — Это оно, — говорит Лина, застывая как вкопанная перед витриной. — Я чувствую.       — Ты чувствуешь каждое платье в этом магазине, — вздыхает Юри, пытаясь оттереть с лица остатки тонального крема, которым их намазала консультантка в отделе косметики полчаса назад. — У тебя что, внутренний радар на тряпки?       — Не тряпки, а супер красивые и дорогущие тряпки! — Лина хватает её за руку и тащит внутрь. — Идём. Примерочная ждёт.       Платье висит на манекене — ослепительно-голубое, переливающееся на свету, будто его сшили из кусочка неба и присыпали звёздной пылью. Открытые плечи, тонкие лямки, юбка почти в пол, но с одним хитрым разрезом — высоким, до середины бедра, открывающим ногу при каждом шаге. Юри смотрит на него и чувствует, как сердце пропускает удар. А может и два.       — Оно слишком красивое, — шепчет она. — Такое не для меня.       — А для кого? Для Золушки? Ты и есть Золушка, только без хрустальных туфель. Хотя, погоди…       Лина уже подлетела к стойке с обувью и через минуту возвращается с парой белых лодочек на тонком каблуке.       — Примерь.       — Слишком тонкий каблук, я упаду.       — Ты в клубе на в-о-о-т таких шпильках отплясывала, — Лина раскидывает руки в стороны, пытаясь объяснить размер каблуков Юри. — Так что не ври.       — Да не такие уж и высокие, — возражает Юри, но туфли берёт.       В примерочной она скидывает с себя джинсы, свитер, затем долго возится с молнией, потому что руки дрожат, а Лина с той стороны занавески пританцовывает от нетерпения.       — Ну что там? Показывай!       — Да погоди ты.       — Юри!       — Ой… Я сама не верю…       Она распахивает занавеску и Лина замирает. Глаза у неё становятся круглыми, рот приоткрывается, и на секунду Юри даже пугается, что подруге стало плохо.       — Ты… — выдыхает Лина. — Ты не пойдёшь на этот ужин.       — Почему? — Юри слегка пугается реакции.       — Потому что Чонгук не выживет! У него сердце встанет или что-нибудь в штанах!       — Дура, — смеётся Юри, но щёки её горят, и она вертится перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Разрез открывает ногу, которую она всегда считала слишком худой, а теперь вдруг кажется, что она красивая. Длинная, стройная, загорелая. Платье облегает бёдра, подчёркивает талию, и у Юри перехватывает дыхание от собственного отражения. Футбол под палящим солнцем дал о себе знать.       — Никогда не видела тебя такой, — тихо говорит Лина. — Ты похожа на… Не знаю. На принцессу, только сними кепку…       — Ой, точно, — спохватывается Юри и быстро скидывает с себя головной убор. Волосы рассыпаются по плечам, и Лина одобрительно мычит, как продавец на рынке.       — Вот теперь принцесса, — кивает она, оглядывая подругу со всех сторон. — Прям из какой-нибудь дорамы про бедную, но гордую.       — Ой, хватит уже, — бормочет Юри, но улыбка не сходит с её лица. Она не может оторвать взгляда от зеркала — от этой незнакомки в голубом, которая смотрит на неё с удивлением и какой-то робкой надеждой.       — Так, — Лина хлопает в ладоши. — Теперь туфли. Давай попробуем встать.       Юри делает осторожный шаг, второй, третий. Каблук держит — спасибо клубу, спасибо тем ночам, когда она натирала мозоли, танцуя до утра, и даже пару раз падала, к счастью, не прилюдно. Лина смотрит на неё и довольно кивает.       — Идеально. Со стороны выглядит так, будто ты всю жизнь на каблуках проходила.       — Я и проходила. На танцы.       — Ну и молодец!       Юри скрывается за занавеской, а через минуту оттуда раздаётся её приглушённый, растерянный голос:       — Лин… тут ценник.       — И что?       — Ты посмотрела?       — Посмотрела, — спокойно отвечает Лина. — И ничего. Платье дорогое, туфли дорогие, но бабуся дала достаточно. Мы же считали.       — Я просто… не знала, что это так дорого, — Юри высовывает голову из-за занавески. — Думала, что примерю, пойму, что не моё, и уйдём. А тут… оно моё. Понимаешь? Оно прямо моё.       — Тогда чего ты ждёшь? — Лина подходит, застёгивает ей на спине молнию, которую Юри никак не могла застегнуть одна. — Бери.       — А вдруг я не оправдаю? Вдруг в нём буду выглядеть как… ну, не знаю. Как ворона в павлиньих перьях?       — Ты себя видела? — Лина разворачивает её к зеркалу и становится сзади, положив руки ей на плечи. — Это платье создано для тебя. Я не знаю, кто его шил, но он явно представлял именно тебя. Или кого-то очень похожего.       Юри молчит, смотрит на своё отражение, и внутри у неё что-то щёлкает, будто замок открывается. Она кивает.       — Ладно. Беру.       Лина радостно визжит и хлопает в ладоши. Юри переодевается обратно в джинсы и свитер, но теперь её старые вещи кажутся ей какими-то чужими, будто она уже выросла из них. Она протягивает платье и туфли продавщице, расплачивается наличкой — дрожащей рукой, потому что сумма всё-таки большая, но внутри уже не страшно, а только волнительно и почему-то очень радостно.       Они покупают и туфли. И ещё маленькую сумочку, в которую помещается только телефон и помада, но это, по словам продавщицы, «именно то, что нужно для светского выхода». Юри смотрит на чек и чувствует, как у неё внутри всё переворачивается — от страха, от счастья, от осознания того, что завтра она будет стоять рядом с Чонгуком в этом платье, и все эти важные люди будут на неё смотреть. И он будет смотреть только на неё.       — Ладно, — говорит Лина, когда они выходят из магазина с огромными пакетами. — Теперь идём на процедуры.       — Какие ещё процедуры?       — Эпиляция, дурочка. Ноги должны быть гладкими. И подмышки. И вообще всё.       — Лина!       — Не спорь, я знаю отличное место. Ты идёшь со мной.       — А если я не хочу?       — А если Чонгук завтра увидит твои колючки? — Лина приподнимает бровь с таким видом, будто говорит о конце света. — Ужас.       — Нет у меня никаких колючек, — бормочет Юри, но всё равно идёт следом. — У меня отличная бритва в ванной.       В салоне их встречает женщина с идеальными бровями и голосом, похожим на колыбельную. Она укладывает их на соседние кушетки, и начинается то, что Юри запомнит надолго.       — Осторожнее! — кричит она, когда мастер проводит восковой полоской по её ноге.       — Терпи, — командует Лина с соседней кушетки, но через секунду сама вскрикивает: — Айщ!       — Девушки, — спокойно говорит мастер. — Это не больно. Это просто непривычно.       — Вы врёте! — хором отвечают они.       Через час, намазанные маслами и кремами, с идеально гладкими ногами и лёгким запахом лаванды, они стоят перед большим зеркалом в коридоре салона и не могут узнать себя.       — Мы красивые, — констатирует Лина.       — Мы красивые, — соглашается Юри.       — У нас нет денег на еду до конца месяца.       — Зато у нас есть платье и гладкие ноги.       — Стоило того.       — Определённо.       — Давай ещё раз зайдём в тот отдел с сумочками, — говорит Юри, кивнув в сторону сияющей витрины, где на атласных подушечках покоятся маленькие шедевры из кожи. — Просто посмотрим.       — Просто посмотрим, — передразнивает Лина, но сворачивает следом. — Ты час назад говорила «просто посмотрим», а мы вышли с пакетом. Теперь у тебя нет денег даже на булавку. Так что смотреть — это единственное, что нам осталось.       — Ну и ладно, — Юри пожала плечами. — Глаза же не кусаются.       Они заходят в отдел. Сумочки выставлены на отдельные подиумы, каждая в собственном луче света, как драгоценность в музее. Юри с Линой идут медленно, не касаясь, только смотрят и изредка обмениваются комментариями:       — Эта похожа на коробку для пиццы, только дорогую, — шепчет Юри.       — А эта — на чемодан для хомяка, — добавляет Лина.       — А здесь вообще замка нет. Ты такое видела?       — Видела. В теле-шоу у одной блогерши. Там цена как у крыла самолёта.       — Крыла? Да за эти деньги можно целый купить…       — Ну, может, не целый, но два колеса от него точно.       Они тихо хихикают, и в этот момент за их спинами раздаётся цоканье дорогих каблуков по мраморному полу — ритмичное, уверенное, как тиканье бомбы замедленного действия.       Юри оборачивается и видит её. Женщина лет тридцати пяти с идеальной укладкой, в короткой меховой шубке — лёгкой, почти невесомой, и в юбке, которая даже короче, чем та, что Юри носила в клуб. На её запястье поблёскивают браслеты, в ушах — камни. Она смотрит на Юри с ног до головы — кеды, джинсы, нелепый свитер, и её губы кривятся в гримасе.       — Фу, — говорит женщина. Не громко, но так, что это «фу» слышно за два прилавка.       Юри замирает. Лина хватает её за локоть, но поздно.       — Эй, — голос Юри звенит. — Ты кому фукнула?       Женщина даже не поворачивает головы. Она рассматривает сумочку: маленькую, чёрную, с золотой цепочкой, и бросает небрежно:       — Я сказала «фу», потому что некоторые приходят в бутик и считают, что им всё можно. Потные кофты, грязные кеды… Это не рынок, девушка.       — Во-первых, моя кофта чистая, — Юри делает шаг вперёд. — Во-вторых, ты кто такая, чтобы оскорблять людей? Ты королева Англии?       Женщина наконец поворачивается. Её глаза скользят по пакетам с логотипом дорогого бренда, и она усмехается.       — О, ты что-то купила? Неужели наскребла на распродажу? Или спонсор нашёлся? Такие, как ты, обычно ищут кошельки побогаче. Только не рассчитывай, что в этом кругу тебя примут, нищенка.       — Слушай, курица наряженная, — Юри переходит в наступление. — Сама ты нищая, только в шубе! Думаешь, если побрякушки навесила, стала богаче?       — Что ты сказала, дрянь? — женщина переходит на визг. — Да я тебя…       — …в задницу поцелуй! — орёт Юри, цепляясь за шубу незнакомки. — Извинись, стерва, за то, что назвала меня грязной!       — Юри, прекрати! — Лина вцепляется в подругу, но та уже не слышит. Идём до… —       Но договорить она не успевает. Женщина в шубке, с победной усмешкой, тычет в неё пальцем и орёт:       — Охрана! Охрана! Эти хулиганки на меня напали!       Охрана появляется мгновенно — двое крепких мужчин в чёрном. Они берут Юри и Лину за руки, и девушки, несмотря на попытки вырваться, оказываются прижатыми к стене.       — Мы ничего не делали! — кричит Лина. — Это она первая начала!       — Разберёмся, — равнодушно отвечает охранник. — Полиция уже в пути.       — В полицию?! — Юри округляет глаза. — За что?       — За нарушение общественного порядка и оскорбление личности, — равнодушно зачитывает полицейский, и Юри чувствует, как у неё внутри всё закипает.       — Да какое оскорбление?! Она меня первой назвала нищей! Вы бы слышали, как она «фукала»!       — Разберёмся, — повторяет полицейский уже в который раз и кивает напарнику. — Забираем.       — Я никуда не поеду! — Юри дёргается, прижимая пакеты к груди. — У меня работа завтра и дела!       — Юри, прекрати, — Лина пытается её успокоить, но уже поздно.       Юри вырывается, пихает полицейского локтем, и тот хватает её за руку чуть жёстче.       — Девушка, не сопротивляйтесь. Это только ухудшит ваше положение.       — А мне всё равно! Я буду жаловаться! У меня есть связи!       — Какие связи? — вздыхает полицейский.       — А вот такие! Вы даже не представляете! Мой парень…       — В машину, — перебивает он и практически заталкивает её на заднее сиденье.       Лина забирается следом, бледная и напуганная, и всю дорогу они молчат. Только слышно, как шуршат пакеты, да Юри иногда чертыхается себе под нос.       В отделении их встречает, на удивление, молоденький полицейский — с усталыми глазами и бейджиком, на котором написано «Ким Усон».       — Воровки? — спрашивает он, глядя на них с усталостью.       — Мы не воровки! — возмущается Юри. — Мы вообще законопослушные граждане! Все чеки в пакете!       — Конечно. — Он кивает охраннику. — В камеру их. Пусть посидят, пока оформляем.       — В камеру?! — хором кричат Юри и Лина.       — А вы хотели в гостиницу? Место есть, не жаловаться.       Их ведут по длинному коридору, открывают тяжёлую дверь с решёткой, и они оказываются внутри — небольшое помещение с двумя жёсткими лавками, поцарапанными стенами и тусклой лампой под потолком. Дверь захлопывается с лязгом. Лина садится на лавку, закрывает лицо руками и тихо стонет:       — Нас посадят. Я знаю. Посадят. Прямо перед ужином.       — Не тарахти, не посадят, — уверенно говорит Юри. — Сейчас разберёмся.       Она подходит к решётке, хватается руками за прутья и орёт в коридор:       — Эй! Капитан Удон! Удон, мать твою!       Через несколько секунд появляется полицейский Усон — уже без очков, с красным лицом.       — Во-первых, не ори. Во-вторых, меня зовут Усон, а не Удон. Удон — это лапша. В-третьих, сидите здесь молча, пока я не накажу двух дегенератов за драку в баре. Потом разбираемся с вами.       Полицейский разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью. Юри вздыхает, закатив глаза. Отвратительный внешне полицейский оказался отвратительным и внутри — грубым, высокомерным и явно получающим удовольствие от своей маленькой власти над теми, кто оказался в его камере.       — Не переживай, — Юри поворачивается к Лине, которая сидит на лавке, обхватив колени руками и раскачиваясь взад-вперёд. — Сейчас Чонгуку напишу.       — Он нам бошки открутит, — стонет Лина, закрывая лицо ладонями. — Зубы ставлю, нам конец!       — Не шуруди, — отмахивается Юри, доставая свой новенький телефон, который чудом не конфисковали при задержании. — Он не будет сердиться.       — Не будет? — Лина приподнимает голову и смотрит на подругу с таким выражением, будто та только что сказала, что земля плоская. — Ты его вообще знаешь?       Юри уже не слушает. Она смотрит на экран, и её палец зависает над клавиатурой. Что же написать?       «Любимый, я в тюрьме😋» — она тут же стирает. Слишком по-дурацки. Слишком нарочито весело, когда она сидит в камере, где пахнет чужой мочой и дешёвым дезинфектором.       «Заберешь меня из участка?» — Не то. Слишком официально. Слишком жалобно.       «Пиздец» — Другое дело. Коротко, ёмко, по делу. И главное — он поймёт. Он всегда понимает этот её «пиздец», с которого начинаются все их серьёзные разговоры.       Юри нажимает «отправить» и уже через несколько секунд видит, что сообщение доставлено, а потом — что он его прочитал. И начинает писать ответ. Молниеносно, как она и ожидала. Чонгук сидит на совещании — длинном, нудном, с графиками и цифрами, которые уже сливаются в одно серое пятно перед глазами. Он слушает вполуха, когда телефон вибрирует. Достаёт, смотрит на экран и видит: ☀️: Пиздец       Его брови сдвигаются. Он печатает: «Не матерись». Отправляет. И через секунду получает следующее: ☀️: Я в тюрьме, Чонгук ☀️: Заберешь меня? ☺️       Телефон почти падает из рук. Он ловит его в последний момент, но стул под ним громко скрипит, и все присутствующие в кабинете оборачиваются. Чольсу бросает на него тяжёлый взгляд. Чонгук не обращает внимания. Он перечитывает сообщение раз, второй, третий — надеясь, что это дурацкая шутка или она ошиблась чатом. Но нет. Она не ошибается с такими вещами.       Очень мило. Охуенно.       Он сглатывает, сжимает телефон в руке и печатает ответ — резкий, злой, но внутри него уже всё клокочет от страха за неё.

Сиди там молча и никого не трогай

Поняла?

      Ответ приходит почти сразу: ☀️: поняла       Она поняла. Слава богу, хотя бы на этот раз она поняла. Он откладывает телефон, поднимает руку и, не дожидаясь разрешения отца, говорит:       — Мне нужно выйти. Срочно.       — Мы на совещании, — напоминает Чольсу ледяным тоном.       — А мне насрать, — бросает Чонгук и выходит из кабинета, уже набирая номер старого знакомого из местного отделения.       Телефон никто не поднимает, скорее всего номер сменил, но благо есть соц сети, в которых остаются профили. Усон отвечает на сообщение и, на удивление, после короткого, но неприятного разговора, полицейский соглашается — повезло, что она попалась именно ему. Юри и Лину отпускают. В камере открывается дверь, и на пороге снова появляется Ким — усталый, злой, с красными глазами.       — Эй, вы две. На выход, — командует он, жестом приглашая их покинуть насиженное место.       Лина встаёт первой, поправляет растрёпанные волосы, одёргивает свитер и вдруг, с вызовом, заявляет:       — Схавал, красавчик?       Усон смотрит на неё с неким отвращением.       — Если бы парнем твоей подруги был не Чон Чонгук, — цедит он сквозь зубы, — я бы посадил вас на пятнадцать суток. И не посмотрел бы, что вы девушки.       — Не посадил бы, — вдруг говорит Юри, выходя следом за Линой и хватая подругу за руку. — Потому что её парень — Пак Чимин.       Она подмигивает покрасневшей Лине и тащит её к выходу, не давая опомниться. Лина что-то бубнит себе под нос — то ли про Чимина, то ли про этого усатого полицейского, то ли про то, что они обе дуры и влипли в историю по самые уши. Юри не слушает. Она идёт к выходу, сжимая пакеты с платьем и туфлями, и чувствует, как внутри разгорается что-то тёплое — не благодарность, нет, а какое-то глупое, детское ликование. Она знала. И рада, что он помог.       — Ну и баб себе нашли, — бормочет Усон им вслед, закрывая дверь камеры.

***

      Чонгук сжимает телефон в руке и смотрит на экран — 19:47. Она сейчас наверху, у бабушки, или в его комнате, или мечется по коридору, накручивая себя. Он знает Юри. Знает, что она уже придумала сто объяснений, сто оправданий и своему утреннему происшествию. После обеда он готов был поругаться, но сейчас, после изматывающего рабочего дня, хотелось просто лечь и уснуть крепким сном. Хотя бы до десяти.

❤️: ты у бабушки?

❤️: я сейчас поднимусь.

      Он не дожидается ответа, прячет телефон в карман и широкими шагами идёт к особняку. Он представляет, как она будет рассказывать — с красными щеками, размахивая руками, перебивая саму себя, чтобы ни в коем случае не упустить ни одной детали. И эта картинка заставляет его улыбнуться. Но стоит Чонгуку войти в особняк, и улыбка гаснет мгновенно.       В гостиной, у мини-бара, стоит девушка высокая, фигуристая, с длинными светлыми волосами, которые падают на плечи мягкими, блестящими волнами. Она оборачивается на звук его шагов и сразу же расцветает в улыбке — той самой, от которой у него когда-то, в другой жизни, подкашивались колени.       — Привет, котик, — её голос течёт как мёд. — Давно не виделись.       Раньше от этого «котик» у него внутри всё переворачивалось, а тело реагировало быстрее, чем голова успевала подумать. Сейчас же он чувствует только глухое раздражение и желание выплюнуть это слово обратно, будто оно оскверняет что-то важное. Джеми не замечает его настроения — или делает вид, что не замечает. Она подходит вплотную, вальяжно, по-собственнически обнимает его за шею, прижимаясь всем телом, и он чувствует запах её духов, который давно уже забыл.       — Дядя Чольсу позвал меня на ужин, — мурлычет она, заглядывая ему в глаза с хитринкой. — Кажется, в качестве твоей спутницы.       Чонгук сбрасывает её руки с себя не грубо, но решительно.       — Мне не нужна спутница, — говорит он, отступая на шаг. — Могла не приезжать.       — Грубиян, — она не обижается, только улыбается шире и снова тянется к нему, обвивая руками его шею, прижимаясь бёдрами. — Мы же не виделись четыре года. Раньше трахался отпадно, сейчас, наверное, ещё лучше?       И Джеми не медлит. Не в её правилах ждать или сомневаться. Она просто берёт — и её губы впиваются в его с жадной, почти голодной настойчивостью. Она вешается на него целиком, и от неожиданности Чонгук пошатывается, едва успевая схватить её за талию, чтобы не рухнуть вместе с ней на пол. Картина со стороны выглядит так, будто он отвечает. Будто он хочет. Будто он забыл обо всём на свете, кроме этой женщины, которая пахнет чужими духами и требует того, чего он давно уже не хочет давать.       На лестнице, на полпути вниз, замирает Юри.       Она не дождалась его — не смогла сидеть на месте, когда внутри всё клокотало от недавних событий. Она хотела встретить, хотела броситься ему на шею, хотела сказать, как соскучилась за эти несколько часов, проведённых в дурацкой камере. А вместо этого видит, как какая-то блондинка в его руках, как он прижимает её к себе, как их губы сливаются в поцелуе, который выглядит так естественно, будто они делали это тысячу раз.       У неё внутри что-то взрывается. Или обрывается. Сердце — нет, не сердце, что-то другое, более хрупкое, что она так долго строила, так боялась разбить, а теперь оно рассыпается в прах за одну секунду. Гадкое, ядовитое чувство растекается по телу, замораживая ноги, сковывая руки, лишая дыхания.       Она не помнит, как разворачивается. Не помнит, как бежит по лестнице вверх.       Чонгук наконец отлепляет от себя Джеми — с усилием, с отвращением, отстраняясь так резко, что она отлетает на шаг и смотрит на него с удивлением и обидой.       — Да что ж блять за бабы пошли? — цедит он сквозь зубы, поправляя сбитый воротник рубашки и проводя тыльной стороной ладони по губам, стирая чужую помаду. — Вы нормально не понимаете? Нахуй вечно бросаться как озверевшие?       — А что? — Джеми приподнимает бровь, ничуть не смущаясь. — Много кто на тебя бросается?       Чонгук вспоминает Хесу — как она ворвалась в его комнату, как оседлала его, не спрашивая разрешения, как он едва успел её оттолкнуть. Женщины. Все они ведут себя так, будто его тело — общественное достояние, будто можно прийти, взять, поцеловать, не спрашивая, хочет ли он этого сам. Он молчит, пропуская вопрос мимо ушей, и поправляет рубашку, приводя себя в порядок. Но разве он сам не вёл себя так?       — Уезжай, — говорит он ровно, даже не глядя на неё. — Я пойду на ужин один.       — Ну уж нет, — Джеми складывает руки на груди. — Я…       — Мне похуй, что ты, — перебивает он и, не оборачиваясь, идёт к лестнице. — Мне похуй, кто тебя позвал. Ты уехала ни слова не сказав, а теперь думаешь я брошусь к тебе как щенок?       Он поднимается наверх, широкими шагами, перескакивая через ступеньки, и в голове у него одна мысль: скорее бы этот день закончился.

***

      Юри даже разбираться в своих мыслях не хочет. Ей хватило той секунды, одного взгляда на этот поцелуй, чтобы разочароваться окончательно, бесповоротно, как будто кто-то выключил свет и сказал: «Всё, игра окончена». Плакать хотелось, но злоба разбирала больше. Хотелось убить его. Порвать на куски и развесить по крыше, чтобы все видели, какой он есть на самом деле — наглый, ядовитый урод, который сначала заставляет тебя поверить в чудо, а потом вытирает об тебя ноги. Терпения нет. Доверие убил. Снова. В который раз.       Слёзы застилают глаза, и она бежит, не разбирая дороги, сквозь коридоры, мимо картин и старинных ваз, которые даже не замечает. Сколько можно попадать в его сети? В его ядовитое море, тонуть с головой и не иметь сил выбраться? Она ведь знала. Знала, что нельзя верить, что он не умеет иначе, что рано или поздно он сделает больно. Но всё равно повелась. На цветы, на телефон, на эти его «солнышко» и тихие разговоры ночью. На всё.       Ноги сами несут её в комнату Джина. Сюда Чонгук не войдёт — у него хватит совести ломиться к брату посреди ночи. Или хватит, но сейчас ей плевать. Ей нужно спрятаться, закрыться, перестать быть той, кого только что так легко, так по-свински предали. Она забегает без стука — рывком распахивает дверь, почти спотыкается о порог, но удерживает равновесие, хватаясь за косяк. Захлопывает за собой створку, поворачивает ключ, прислоняется спиной к холодному дереву и закрывает глаза. Дышит. Тяжело, прерывисто, будто только что пробежала марафон. А потом до неё доходит.       Тишина.       Другая. Не та, что бывает, когда в комнате кто-то есть. Пустая, глухая, с лёгким отголоском собственного дыхания.       Юри открывает глаза.       Коляска стоит у кровати. Пустая. Кровать — аккуратно застеленная, подушки взбиты, одеяло сложено. Но человека нет. Джина нет. Она оглядывается по сторонам, медленно, как во сне, не веря своим глазам. Комната та же — стеллажи с лего, стол, книги, фотографии на стенах. Но хозяина нет.       — Джин-и? — её голос звучит тонко, испуганно. — Где ты?       Она проходит глубже, заглядывает за кресло, подходит к шкафу, распахивает дверцу — пусто. Ванная — тоже пусто, только мокрое полотенце на вешалке и зубная щётка в стакане. Юри возвращается обратно, и внутри у неё нарастает паника, глухая, липкая, которая не даёт дышать полной грудью.       Как он мог уйти? Его увезли? Украли? Он сам ушёл? Но он же не ходит. Он не может ходить. Юри видела его только в коляске, только с этим безжизненным одеялом на коленях, только с грустной улыбкой и руками, складывающими лего. Она верила. Как и все родные. Как и его бабушка, которая переживала по ночам.       А теперь — пустота.       И вдруг — шум. Резкий, скребущий, будто кто-то царапается за окном. Широкий старый ставень, который всегда был закрыт, медленно поднимается. Сначала — тёмная макушка, потом глаза, блестящие в темноте, потом нос, губы, плечи. Ким Сокджин, собственной персоной, переваливается через подоконник и спрыгивает на пол — на обе ноги. Обычные, здоровые ноги, которые он прятал шесть лет.       Он замирает, заметив её не сразу. А когда видит — застывает, как вкопанный, с открытым ртом и расширенными глазами.       — Юри…       — Что за чёрт, Сокджин?! — голос Юри срывается на крик, такой громкий, что, кажется, стены дрожат. — Ты ходишь?!       — Я всё объясню! — он делает шаг к ней, протягивая руки. — Постой!       — Не подходи!       Джин не слушается. Он хватает её за запястье — крепко, умоляюще, знает, что она уйдет, если помедлить. Юри вырывается — резко, со всей силы, и толкает его в грудь так, что он отшатывается и ударяется спиной о стену.       — Объяснишь что? — она уже не кричит — она шипит. — Что ты притворялся инвалидом шесть чёртовых лет? Что твоя семья мысленно похоронила тебя в этих стенах? Что твой отец каждое утро просыпается с чувством вины, а твоя бабушка не ест, потому что ты не выходишь к ней? И ты ещё называл отца мудаком? Ты?       — Я не мог, Юри, — его голос ломается, и она видит, как он бледнеет, как его пальцы дрожат. — Ты не знаешь, что он сделал. Он убил мать. Он сел за руль пьяным, он убил её, а меня покалечил.       — Ты ныл мне о своём горе! — Юри делает шаг вперёд, и он инстинктивно отступает — от неё, от её правды, от которой не спрятаться за фальшивой коляской. — Ты строил из себя жертву, бедного, несчастного мальчика, который прикован к колёсам и никому не нужен! А сам — сам имел две ноги! Ты должен был жить! Всем назло! Ты должен был встать и показать отцу, что он тебя не сломал!       — Он сломал мою жизнь! — кричит Джин, и в его глазах — слёзы, настоящие, горькие, которые он, кажется, прятал все эти годы. — Ты не понимаешь! У меня ничего не осталось! Мамы нет, отца я ненавижу, а друзья приходят раз в год с подарками, которые я не просил!       — Ты сам себе её сломал! — Юри уже не сдерживается — она кричит в голос, и слёзы текут по её щекам, но она не вытирает, не замечает, потому что сейчас важнее высказать всё, что накопилось. — Знаешь, сколько людей мечтают ходить? Знаешь, скольким хочется хотя бы на минуту встать, чтобы обнять своих близких со всей силы? А у тебя — есть эта минута. И час. И день. И жизнь. Ты мог выйти из этой комнаты, мог обнять бабушку, мог сказать отцу, что ты его прощаешь или не прощаешь — но хотя бы посмотреть ему в глаза! А ты прятался! За коляской, за лего, за своей обидой, которая уже давно покрылась плесенью!       — Им до меня нет дела! — он закрывает лицо руками, и его плечи вздрагивают. — Никто не приходил. Никто не стучал. Только ты… Только ты забежала случайно и осталась. Ты единственная, кто видел во мне человека, а не калеку.       — А разве ты выходил? — Юри подходит ближе, заставляя его опустить руки. — Даже притворяясь паралитиком, ты не вышел из комнаты! Даже в этой чёртовой коляске ты мог выехать в сад, мог сидеть на солнце, мог смотреть на небо, а не на эти четыре стены! Но ты выбрал сидеть здесь и жалеть себя. Потому что это удобно. Потому что так можно ничего не решать, не делать, не выбирать.       — Не ори на меня! — его голос срывается. — Ты ничего не знаешь! Ты не была на моём месте, не теряла мать, не просыпалась в больнице с мыслью, что никогда не встанешь! — Ты прав, — Юри вдруг замолкает, и в этой тишине слышно только их прерывистое дыхание. Она усмехается — горько, устало, с каким-то надломленным смешком. — Я ничего о вас не знаю. О вашей чёртовой семейке. Два Чона, два лжеца… ха… а я ведусь как дура. На ваши глаза, на ваши слова, на ваши лживые обещания.       Она разворачивается к двери, пальцы уже касаются холодного металла замка. Джин хватает её за руку в последний момент — резко, отчаянно, не давая уйти.       — Прости, Юри… — шепчет он, и в его голосе столько боли, что, кажется, она передаётся через его пальцы, впившиеся в её запястье. — Прости меня. Ты очень дорога мне, не уходи. Умоляю.       — Я уйду, — она не оборачивается. — Мне и не надо было возвращаться сюда. В этот дом, в эту семью, к этим людям.       — Юри… — он обходит её, встаёт перед ней, загораживая проход. Его лицо — мокрое, красное, с размазанными по щекам слезами. Он берёт её за подбородок, осторожно, почти невесомо, и поднимает её лицо так, чтобы их взгляды встретились. — Ты мне нравишься. Нравишься так, что я спать не могу. Не с того дня, как ты ворвалась сюда случайно. А с того, как ты первый раз улыбнулась мне — не жалостливо, не через силу, а по-настоящему. Как будто я не паралитик, не обуза, не тот, кого нужно бояться или жалеть. Просто человек. Прошу, прости меня. Не уходи.       — Джин, нет… — она качает головой, и её голос срывается, потому что эти слова — неправильные, несвоевременные, болезненные — врезаются в её и без того разбитое сердце. — Не говори таких слов. Не сейчас. Я не хочу это слышать. Нет.       — Прошу, хотя бы не уходи, — он опускается перед ней на колени — высокий, широкоплечий, сильный — и смотрит снизу вверх, как ребёнок, который боится, что его бросят. — Я… тебе я должен был сказать сразу. Должен был признаться, как только понял, что ты для меня не просто друг. Но подумал, что ты перестанешь приходить так часто. Испугался, что потеряю тебя раньше, чем успею обрести.       — И что стало бы после признания? — Юри смотрит на него сверху вниз. — Ты продолжал бы сидеть здесь в комнате и вылезать в окно? Ночью гулять, а днём притворяться, что не можешь пошевелить ногой? Я бы не позволила, Джин. Все имеют право знать. Твоя семья. Твои друзья. Твоя бабушка, которая убивается по тебе каждый день.       — Отец врал всем, — он не поднимается с колен, говорит так, стоя перед ней, и это выглядит почти как покаяние. — Что я в Штатах, что учусь, что не хочу возвращаться. Он начал этот бред ещё тогда, когда я лежал в реанимации и врачи не знали, выживу я или нет. Он боялся позора. Боялся, что его посадят за пьянку за рулём. Боялся потерять компанию. А про меня — про меня он подумал потом. Или не подумал вообще.       — Твой отец трус, — Юри вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Но ты ему уподобился. Ты сделал то же самое — спрятался, соврал, выбрал лёгкий путь. Так нельзя, Джин.       — Ты ненавидишь меня? — он поднимает на неё глаза — красные, опухшие, полные такого отчаяния, что у неё внутри всё переворачивается.       Юри молчит секунду, другую. А потом опускается перед ним на колени — так, что они оказываются лицом к лицу, на одном уровне, без всяких барьеров. Она гладит его по щеке — мокрой, горячей, и чувствует, как он замирает от её прикосновения.       — Джин-и… Я очень злюсь. Так что орать хочется до хрипоты, у меня сердце сейчас сжалось, будто дышать нечем. Я с трудом держусь, чтобы не наговорить тебе ещё больше гадостей. Но… сил у меня нет. Нет сил кого-то ненавидеть. Ни тебя. Ни его.       Она замолкает, и вдруг слезы прорываются с новой силой — не злые, не горькие, а какие-то облегчающие, будто она выпускает из себя всё, что копилось годами. Она падает вперёд, утыкается лицом ему в плечо, и её тело сотрясают рыдания, такие тихие, беззвучные, от которых не спрятаться даже в его сильных руках. А он просто обнимает её: крепко, надёжно, как будто она единственное, что у него осталось, единственное, ради чего стоит вылезать в окно и врать всему миру. И гладит по голове, и шепчет что-то бессвязное, успокаивающее, и сам не понимает, что говорит, потому что слова не важны. Важно, что она здесь. Что она не ушла. Что, может быть, завтра она снова придёт, и они снова будут собирать лего, и смеяться. А может, и нет. Но сейчас — сейчас он просто держит её, и это единственное, что имеет значение.