Часть 1

Демону больше не нужен сон, как был нужен человеку, однако Чжо Ичэнь, тихий и необщительный, с нелюдскими синими глазами, и человеком с детства был так себе (чем безмерно огорчал когда-то старшего брата и отца), и демон из него вышел — серединка на половинку. Серединка — от Бинъи, великого предка, половинка — от Инлуна, великого цяньбэя, а от кого достались сны, Чжо Ичэнь и думать не хочет. Великие демоны впадают в спячку, если истощены или устали от жизни, меньшие — если по своей природе зависимы от смены сезонов. Однако сны Чжо Ичэня полны не леденящего холода и воя пурги, не плеска проточной воды, что было бы неудивительно: Бинъи и Инлун оба были драконами и принадлежали своей стихии. Нет, ему снится, что он тянет соки из почвы, и роняет листья на землю, и качает на ветру бело-жёлтыми соцветиями в форме пагоды. *** Всё дело в технике Ясного взгляда, а может, в том последнем вливании силы, думает Чжо Ичэнь. Мысль спутанная и смутная, наполовину дремотная, потому что на улице ещё темно и у горизонта висит полупрозрачная, похожая на тающую льдинку луна, хотя рассвет уже на пороге, он чувствует это каким-то шестым, двадцать шестым чувством, даже не глядя на небо. Или он чувствует это корой, корнями, листьями, что пьют солнечный свет. *** Он не книжник, как Вэнь Сяо, однако библиотека в Управлении у них была общая, да и странно было бы, если бы потомок семьи Чжо мало знал о своём ремесле. И потому Чжо Ичэнь помнит, насколько важна для демонов передача свой силы перед смертью. Да и при жизни это — единственный ценимый подарок, которому они способны отдать должное. Как устойчивость к однословным заклинаниям Чжу Яня, которую он даровал Чжо Ичэню, или Ясный взгляд, сменивший уже третьего хозяина. Демоны, будь то чудовища-яо или духи-гуай, редко чем-то владеют: не видят смысла в собственности. Драгоценности они разбрасывают, как играющие дети — цветную гальку. У Чжу Яня, правда, было поместье под столицей, в человеческих землях, но это не то — это чистая прихоть, подражательство смертным. Демоны вообще любят копировать, когда-то они научились от людей носить одежду и убирать волосы, иначе так и бегали бы до сих пор, как дикие звери. Всё, что демоны могут оставить в наследство потомкам или друзьям, — это тёмную энергию, «злую» силу. Свою суть, способности, накопленную мощь. Чжо Ичэнь имеет представление, какой это огромный дар. Просто он никогда не думал, что окажется «вписан в завещание» Ли Луня. Наравне с Чжу Янем, не меньше. И есть ещё Ясный взгляд. Уникальная способность видеть сквозь иллюзии и одержимости, переданная добровольно — доставшаяся Ли Луню от Чжу Яня. А от Ли Луня в его смертный час — Чжо Ичэню. В его снах Ли Лунь льнёт к его спине, сплетает пальцы у него перед глазами. *** Чжо Ичэнь бродит по миру смертных, иногда навещает Вэнь Сяо в Великой Пустоши. Он неутомим в своих поисках — где-то на свете ещё существует последняя искра, часть бессмертного духа Чжу Яня, и Чжо Ичэнь её найдёт. По ночам ему снится Вэнь Сяо, читающая при свечах. Её глаза не отрываются от страницы перед ней, тонкие пальцы теребят кончик косы. Кисть для письма вместо шпильки скрепляет причёску. Библиотека Управления велика, но не бесконечна, однако во сне её стены теряются во мраке, исчезают вдали за пределами золотистого отблеска лампы. В этих снах Чжо Ичэнь испытывает чистую, тёплую радость, глядя на нежное лицо Вэнь Сяо, морщинку между её бровей, пятно туши на её рукаве. *** Проходят месяцы, но меч в руках Чжо Ичэня ни разу не засветился, реагируя на дух Чжу Яня. По-прежнему никаких следов. (Качаются ли деревья из-за ветра, или это кроны и ветви порождают своим движением ветер?) Чжо Ичэню снится, что он бежит по каменистому берегу, облачённый в синюю дымку, которую так легко превратить в подобие человеческой одежды. Чжу Янь, окутанный багрово-красным маревом, как плащом, со смехом мчится впереди: как ни старайся, виден только затылок, летящие по ветру чёрные с пепельной проседью волосы, изгиб щеки; никак не догнать. *** В какой-то момент во время битвы с Вэнь Цзунъюем Чжо Ичэнь был настолько полон энергии, переданной Ли Лунем, что на его лбу слева и справа проступили чёрные демонические метки — не голубые ледяные узоры, пробудившиеся вместе с кровью Бинъи, а тёмный древесный орнамент. А у Чжу Яня получилось ненадолго подарить ему крылья — что вообще не должно было быть возможным, учитывая невосприимчивость Чжо Ичэня к его колдовству. В какой-то миг он был настолько Ли Лунем, что обманул даже однословное заклинание Чжу Яня. *** Во снах он прижимает кровоточащую ладонь к древнему алтарному камню, и вокруг него взмывают ввысь ветви, стремительно разворачиваются листья, раскрывается крона — так быстро, что это походит на взрыв. Внутри поднимается тёплое самодовольство. Чжу Янь может сколько угодно кичиться силой, но кому, как не воплощению софоры, разбираться в деревьях. Когда Чжо Ичэнь просыпается, ледяные узоры украшают его изголовье, а изо рта идёт пар. Окно постоялого двора, на котором он ночует, затянуто гибкими ветвями, на некоторых из них красуются желтовато-белые ароматные цветы, собранные в метёлки, напоминающие пагоду, на других — плоды, плотные, глянцевые бобы, уже красноватые, как при созревании. Чжо Ичэнь плохо разбирается в растениях, но даже он понимает, что это невероятно. Когда он склоняется над тазом для умывания, на миг ему кажется, что неясное, размытое отражение меняется, перетекая в другое лицо. *** Если стеснительные грёзы о Вэнь Сяо слегка постыдны, но нормальны, а для снов о Ли Луне существует разумное объяснение, то сны о Чжу Яне ужасны. Для чего-то непристойного с участием Вэнь Сяо у Чжо Ичэня не хватает опыта, и в редких случаях, когда воображение берёт верх над самоконтролем, его фантазии больше похожи на картинки из эротических трактатов, хранящихся в библиотеке. Сны о Чжу Яне похожи на воспоминания. *** Однажды видение настигает его наяву. Чжо Ичэнь почти уверен, что сидит у костра, прислонившись спиной к удобному валуну и поджидая, пока в котелке приготовится нехитрый ужин, и всё же через миг вокруг простирается Пустошь, с её странным светилом, тёмным морским пейзажем и россыпями камней всех форм и размеров — от мелкой гальки до глыб, огромных, как дом. Чжу Янь неподвижно сидит на берегу, спиной к Чжо Ичэню, чёрно-пепельные волосы шевелит ветер. — Этот болван, — ласково говорит женщина в белых одеждах, стоящая плечом к плечу с Чжо Ичэнем. Он видит её краем глаза, скорее угадывает общие очертания лица, но уверен, что никогда с ней не встречался (она выглядит как богиня Байцзэ, но она не Вэнь Сяо). — Этот упрямец. Несносная, цепляющаяся за смерть, отвратительно воспитанная мартышка! — Это благородная большая белая обезьяна! — возмущённо кричат Чжо Ичэнь и Ли Лунь в один голос, и Чжо Ичэнь так сгорает от неловкости и негодования, что тут же приходит в себя. Похлёбка в котелке готова и пахнет просто умопомрачительно. *** Чжо Ичэнь разобрал поместье Чжу Яня по камешку, но там ни следа его души. Нет его и в Управлении, и во всех местах, где Чжо Ичэнь побывал с Чжу Янем вместе. Может быть, ничто из пережитого за последние месяцы не могло сравниться с предыдущими тридцатью четырьмя тысячами лет демонического существования. Возможно, искать надо в другом месте. Чжу Янь наверняка успел исходить весь мир вдоль и в поперёк, и Чжо Ичэню надо только повторить его путь. (Чжу Янь был яо, чудовищем-оборотнем звериной природы, а яо подвижны; Ли Лунь был гуаем, духом дерева, крепко держащимся корнями за землю). *** — Не думай о белой обезьяне, — говорит Ли Лунь, лукаво улыбаясь. — Это невозможно, — мрачно отвечает Чжо Ичэнь и вместо всяких обезьян думает в отчаянии, что сошёл с ума: ладно ещё если видишь галлюцинации, но если они начинают видеть тебя в ответ, тут-то и пора сдаваться на гору Куньлун. Или матушке Бай Цзю. — Девять лет назад у тебя ведь тоже не вышло. — Из этого, — хихикает Ли Лунь, — однажды выйдет отличная притча! *** Письмо планирует Чжо Ичэню на колени — ветер почти швыряет ему в руки тонкий, ломкий лист бумаги с клятвой, начертанной лёгкой рукой Вэнь Сяо, и кровавым отпечатком, который на глазах начинает истекать багровой аурой. «Старший демон будет рядом с Вэнь Сяо до конца своих дней». Чжо Ичэнь прижимает к себе письмо, задыхается и плачет. Ветер ласкает его щёки, смахивает слёзы. Тот самый, что играл с волосами Чжу Яня на берегу моря, тот, что когда-то бросался Чжо Ичэню в лицо, как зверь, понукаемый звуком погремушки-барабанчика, тот, что заставил вращаться вертушку. Чжо Ичэнь поднимает руку, бесполезно смыкает пальцы — но поймать ветер невозможно. Однако он здесь. Он подхватил это письмо — откуда-то — «с алтаря в сени Священного древа, что в чертогах Белого императора», шепчет голос в его сознании. И принёс его Чжо Ичэню. Нет, думает Чжо Ичэнь. Дело не только в Ясном взгляде. Дело и в завещанной силе, и в Ясном взгляде, и в клятве, принесённой пятьсот лет назад (две окровавленные ладони прижимаются к алтарному камню с двух сторон, «Я, Ли Лунь, клянусь защищать Пустошь всегда»). Надо же было этим двоим случайно использовать часть формулы, которой со времён Первозданной богини Байцзэ карали и миловали в Пустоши! Разве не этими словами Чжу Янь и Вэнь Сяо запечатали Чэнхуана? «Мы обещаем работать сообща и защищать пустошь». Чжо Ичэнь тогда смотрел на них с чувством потери, впервые поняв, как эти двое выглядят рядом: вихри силы окутывали их, как свадебные одежды. Ведь каждая кровная клятва в чём-то подобна брачному обещанию. И в конце концов, её не способен сломать ни один демон. Даже великий. Чжо Ичэнь точно знает, куда теперь должен идти. *** Далеко-далеко, на границе человеческого мира и Великой Пустоши на древнем алтаре вспыхивает мерцающая тёмно-синяя искра.