Часть 1

Родителям Кисаки он почему-то нравился. Ханма еще не понял, в чем тут дело — если бы, чисто теоретически, взрослый он был родителем подростка вроде Кисаки, и к этому подростку повадился захаживать в гости такой вот приятель как он сам, — Ханма бы его на пушечный выстрел к дому не подпускал. А они радовались. Отец Кисаки вечно торчал на работе, так что его Ханма видел нечасто. Иногда тот пробегал где-то по первому этажу, бормоча: “Хорошо вам посидеть, ребятки”. А вот мама Кисаки обычно бывала дома, и в те недолгие моменты, когда — ради прикрытия и приличия — Кисаки, скрипя зубами, вел его на кухню и поил чаем, неизменно возникала на пороге и пыталась завязать разговор. Как всякий уважающий себя взрослый, вопросы она задавала максимально скучные и связанные в основном с учебой. Ханма, чье знакомство со школой закончилось в эпоху желтой панамки, старался отвечать максимально обтекаемо, чтобы случайно не спалиться на какой-нибудь ерунде. Так, он сказал, что ни в каком школьном клубе не состоит — чтобы потом не пришлось выдумывать, как там дела, и почему вместо клуба он каждый день торчит у Кисаки. Мама Кисаки поразилась, что его не завербовала к себе баскетбольная команда, Ханма мечательно прикинул, сколько зубов мог бы там выбить, но отговорился травмой колена и нелюбовью к командным видам спорта. Не то чтобы он сильно переживал, что мама Кисаки про него подумает. Просто не хотел лишний раз нервировать самого Кисаки, который и так ходил с перекошенным еблетом ото всех этих разговоров. Иногда, к тому времени, когда они уже уходили наверх, чтобы обсудить, кого и когда отпиздить, чтобы это в конечном счете привело к усилению их влияния в Тосве, мама Кисаки стучала в дверь комнаты и жизнерадостно окликала: “Мальчики, я принесла вам пирожные!” Пирожные Ханма любил. Он отбрасывал в сторону контроллер, сползал с кровати и шел проверять, что им принесли. Иногда это были монбланы, иногда фруктовые сэндвичи, иногда профитроли — ему нравилось разнообразие. Кисаки всякий раз ужасно шипел и проверял потом все замки на двери, а Ханму это забавляло. В общем, родители Кисаки относились к нему просто прекрасно, и если бы у Ханмы не было уже сложившегося по этому поводу мнения, что отсутствие родителей гораздо лучше наличия любых, даже самых чудесных — он бы всерьез задумался, не стоит ли поменяться с Кисаки местами. Мотивы же родителей Кисаки по-прежнему оставались для него неясными, хотя у Ханмы была гипотеза, почему дела обстоят именно так. Зная Кисаки, нетрудно было предположить, что друзья у него отсутствовали. Вероятно, родителей Кисаки это огорчало. Возможно, Ханма был в их глазах свидетельством того, что с их сыном всё не так безнадёжно. Последнее время он подумывал о том, чтобы подтвердить или опровергнуть это, и, доев чипсы, решил поискать доказательства. Пока Кисаки сидел к нему спиной, уставившись в монитор, Ханма воспользовался возможностью, и, изменив своей обычной привычке сразу утыкаться в приставку, полез в шкаф. Его возня привлекла внимание Кисаки, он крутанулся на стуле и подозрительно уставился на него, сверкнув стеклами очков. — Что ты делаешь и зачем? — напряженно спросил он, но было уже поздно. Обнаружив фотоальбом выпуска из началки и несколько общих фотографий класса из средней школы, Ханма понял, что нарвался на золотую жилу. Он покосился на Кисаки. На лице у того была сложная смесь сожаления и задумчивости. Ханма предположил, что сожалеет Кисаки о том, что оставил в открытом доступе такой компромат, а задумчивость — это попытка понять, отнимать ли альбом или уже бесполезно. Впрочем, они были знакомы достаточно давно, и Кисаки не мог не понимать своим гениальным мозгом: стоит ему хоть намеком показать, что эти фото Ханме видеть не положено — и тот обратит на них удвоенное внимание. Ханма представил, как стоит посреди комнаты, подняв вверх руку с зажатым в ней альбомом, а Кисаки, со всеми своими метром шестьдесят с небольшим, пытается до него дотянуться. По выражению лица Кисаки стало ясно, что у него в голове та же самая картина. И что она ему категорически не нравится. В конце концов, самоуважение победило. Кисаки громко фыркнул и демонстративно вернулся к экрану. Ханма понял, что этот раунд за ним, и с торжествующим видом принялся листать альбом. Ему потребовалось некоторое время, чтобы отыскать Кисаки: тот был слишком не похож на себя нынешнего. В начальной школе Кисаки был бледным и щуплым. Длинная челка лезла ему в глаза, и сам он смотрел в камеру с дебильной ухмылкой — так улыбаются люди, которых редко фотографируют. На общих снимках он почти не попадал в центр кадра. Обычно торчал где-нибудь с краю с выражением полной незаинтересованности на лице. Ханма отложил альбом и сосредоточился на фотографиях из средней школы. На первом снимке Кисаки всё ещё был похож на себя прежнего — разве что вытянулся немного и стал более взъерошенным. А вот на втором вдруг стал другим: в глазах появилась та самая опасная искра, из-за которой Ханма когда-то и согласился впрячься в его планы. И, похоже, одноклассники тоже это заметили — если раньше Кисаки как будто выпадал из общей картинки, то теперь его явно сторонились. Но на себя нынешнего он всё ещё не был похож. — А ты порядочно изменился. Дома не удивились? — Я провел родителям презентацию на тему “Влияние пубертата на поведение ученика средней школы”, — немедленно отозвался Кисаки. — Объяснил, что это еще на несколько лет, пообещал, что не повлияет на успеваемость. Они немного нервничали, но потом, когда пришли результаты экзаменов, сразу успокоились. Ханма весело хмыкнул. Это было очень в духе Кисаки — распланировать даже подростковое безумие. Причём всё это он выдал, не отрываясь от экрана. Даже не повернулся. Как будто заранее знал, что вопрос прозвучит, и продумал ответ. В последнее время он вообще часто так сидел — почти не моргая, с таким выражением лица, будто его давно уже нет в этой комнате. Ханма пару раз заглядывал через плечо к нему в монитор, но разглядеть ничего не успевал — Кисаки переключался между вкладками с поразительной скоростью. Он что-то искал в последнее время, что-то или кого-то. У него явно были зацепки, но слишком невнятные, иначе нашел бы раньше — Кисаки все-таки не зря был умником. Ханме было любопытно, но не настолько, чтобы расспрашивать. Теперь, когда они оба могли влиять на Тосву изнутри, достаточно было просто наблюдать. — Кисаки, — позвал Ханма, выждав, когда тот достаточно погрузился в чтение, чтобы отвлекать его было веселее. Кисаки раздраженно повернулся в кресле. — Чего тебе еще? — Автозагар или солярий? Или ты каждые выходные мотаешься на Окинаву? Хотя нет, я бы знал. — Чего? Ханма подобрался ближе и ткнул Кисаки пальцем в щеку. — На фото ты бледная поганка. — А, ты об этом. Солярий, конечно, — отмахнулся Кисаки и повернулся обратно к экрану. — От автозагара воротники пачкаются. — Меланома — ничто, репутация — всё, понимаю, — мерзенько протянул Ханма. — Захлопнись. — А родители что думают? — Они решили, что я просто стал чаще выходить на улицу. Я не стал разубеждать. Ханма хохотнул, представив себе Кисаки в его до-гопницкой эре, угрюмо сидящего у себя в комнате за учебниками. Жизнь проходила мимо, зато вписывалась в учебный план. Он зевнул и еще раз пролистал альбом. На одной из немногих общих фото из началки Кисаки стоял рядом с девчонкой с волосами, собранными в пышный хвост. Не прямо вплотную, но всё равно ближе, чем с остальными. Кисаки искоса глядел на нее, а она на Кисаки совсем не смотрела. Её лицо показалось Ханме знакомым. — Слушай, а я ее где-то видел. Кисаки не ответил. Даже не оглянулся. Только плечи чуть напряглись. Ханма прищурился. Где-то совсем недавно. — Это Татибана Хината, — нехотя сказал Кисаки. Возможно, это было высшей степенью его доверия. Кажется, доверие к Ханме было общей чертой всего их семейства. Теперь, когда он назвал имя, картинка сложилась, Ханма вспомнил. Он видел ее перед каким-то собранием Тосвы. Она стояла рядом с этим придурком Ханагаки Такемитти, который в прошлый раз остановил Майки от убийства Кадзуторы и тем самым пустил по пизде планы Кисаки. Ханагаки тоскливо ныл: “Хина!”, она неодобрительно на него смотрела. Потом покачала головой и ушла, бросив на них на всех сердитый взгляд, как будто каждый из свастонов был лично ответственен за фингал под глазом у Ханагаки. Ханма бы вообще не обратил внимание, если бы Кисаки не сказал ему поглядывать за придурком. — И что, это была твоя любовь из младшей школы? Ты рассчитывал на взаимность, но она разбила тебе сердце? Кто вообще тебе сказал, что девчулям нравятся умники? — Конкретно этой нравятся гопники, — процедил Кисаки, как будто у него болел зуб. Ханма посмотрел на девчулю, имя которой мгновенно вылетело у него из головы, на фотографии Кисаки прошлого, на Кисаки нынешнего — и неожиданно всё понял. — Так это всё ради девчули? Кисаки, разумеется, не подтвердил, но всё и так было ясно. Ханма хмыкнул. Это было даже забавно. Такие грандиозные планы — и по такому ничтожному поводу. Впрочем, мотивация Кисаки его мало интересовала. Главное, что жить было интересно. На часах было около полуночи, и оставшийся на ночевку Ханма крался по первому этажу к холодильнику. За весь вечер он успел съесть только чипсы, а Кисаки был с головой в мониторе и в реальность не выходил, так что о совместном ужине речи не шло. Ханма думал, что все уже крепко спят, но в кухне горел свет. Мама Кисаки сидела за столом и беззвучно ревела. Ханма хотел было пройти мимо, но она приносила пирожные, и это накладывало определенные обязательства. — Вы чего? — спросил Ханма, возникая в дверях. Она вздрогнула, помолчала немного. — Я так волнуюсь за Тетту, — сказала она, вытирая глаза. Ханме потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, о ком речь, потому что Кисаки для него всегда был Кисаки. Тетта — это было что-то чужеродное, как имя маскота из рекламы лапши быстрого приготовления. Что ж, по крайней мере, она не собиралась разводиться с Кисаки-отцом, а значит, пирожные оставались в игре. Ханма вздохнул и уселся на стул напротив. Мать Кисаки подняла на него красные глаза. — Я не дура, Сюдзи-кун. Я понимаю, что Тетта ввязался во что-то опасное. Ханма неловко дернул плечами. Он старался избегать взрослых, потому что они были скучными, и на них находила вот эта вот трагическая плаксивость на ровном месте. Как будто что-то уже случилось. Он подумал, что надо её как-то успокоить. А то, мало ли, она еще решит, что Кисаки нуждается в её неусыпном наблюдении, и где они тогда будут со своими планами? Ханма не питал иллюзий: он всегда был сам по себе, но у остальных были родители, братья, сестры, школа и прочие странные обязательства. — Ваш сын тоже не дурак, — ободряюще сказал Ханма. — Он никогда не будет подставляться сам. Его руки останутся чистыми. Кисаки-мама грустно улыбнулась. — Ты намекаешь, что он еще и подлец? Это было довольно точной характеристикой. Ханма даже хотел кивнуть — но прикинул, что ее это вряд ли обрадует. — Я намекаю, что с ним ничего не случится, — сказал он. — А это, по-моему, важнее. Он кивнула. Больше ничего не сказала. Ей как будто стала неловко, что она ревела на глазах у друга сына, так что мама Кисаки скомкано пожелала ему доброй ночи и поспешно вышла из кухни. Воспользовавшись тем, что она ушла, Ханма нашарил в холодильнике пару готовых онигири и с добычей в руках вернулся наверх, в комнату Кисаки. Тот наконец-то оторвался от экрана, стоял у шкафа и листал какую-то папку. — Ты долго, — обвиняюще сказал он. — Встретил твою маму внизу, — Ханма развел руками. Кисаки явно напрягся. — Вы разговаривали? — Я сказал, что ты умный. Всё по фактам. Кисаки, кажется, это устроило. — Ладно, неважно, — сказал он. — Я его нашел. Ханма моргнул. — Кого? — Пока не скажу, — Кисаки отмахнулся. — Придержу этот козырь, а сейчас пустим в ход Черных Драконов. — Интересный анонс, — хмыкнул Ханма. — Кто бы это ни был, надеюсь, он еще хуже тебя, и скучно не будет. Чёрные Драконы ожидаемо подвели, и Кисаки пришлось пустить в ход свой козырь. Ханма вёл мотоцикл, периодически поглядывая через плечо. Кисаки сидел сзади, напряженный и сосредоточенный, побелевшие пальцы сжимали биту. Ханма отметил этот мимоходом. Как факт. Раньше он бы не подумал, что Кисаки вообще станет что-то делать сам. Не его стиль — пачкать руки. Ханма усмехнулся про себя. Он тогда сказал его матери, что у Кисаки руки останутся чистыми. Теперь бы он так не сказал. Впрочем, какая разница? С ним всё ещё было нескучно.