♥️

      Когда закончится война?         С тяжёлой мыслью даже стены в доме воют. В них нет ни утешенья, ни защиты, ни добра. И Петра, обхватив себя руками, смотрит на чарку лотоса с водой из храма. Ей нужно выпить всё до дна и верить сердцем, что однажды, когда закончится война, настанет мир, каким во снах он кажется уютным аж до боли.          Да только вздор. Уют сыскать возможно лишь в одних руках, тепле и чувстве неумолимого покоя. И сейчас его с ней рядом нет. Он остаётся лишь в воспоминаниях Петры, коротких обещаниях и вере, что рано или поздно долгий и опасный путь вернёт его к ней в руки. Да только годы всё идут… А та вода, что в чарке лотоса на кухонном столе, — настойка — мутит рассудок и вот-вот утянет два бьющихся сердца во тьму.    1617 год. Эссен. Ратуша. До полудня        Очень похоже на затишье перед бурей. Вялая попытка раскрасить серую весну, пришедшую в эти края. Господь, всё равно ничего ведь не выйдет, верно?          Она кряхтит, поправляя юбку и одёргивая слегка перетянутый корсет на груди. Какие же неудобные эти платья! И почему женщин готовы сжечь на кострах за одну лишь мысль надеть брюки? Можно подумать, это самая большая проблема для Империи.          — Перестань комкать подол, — делает ей замечание подруга. — Я почти закончила. Если сегодня на ярмарке получится заработать, считай, у нас будет чем разжиться на ужин.          — Иногда мне кажется, что в этом мире выжить смогут только такие наивные и добрые, как ты, Изабель. — Опираясь о кирпичный выступ, она глядит на центральную площадь Эссена.          — Потому что такие, как ты, Петра, будут делать всё, чтобы его истребить, — выдыхает Бель и складывает последнюю чарку в виде лотоса в небольшой мешок.          — Это называется «выживание», — совсем невесело напоминает Петра. — И нужно быть слепцом, чтобы не заметить народных волнений.         — И что ты предлагаешь? Присоединиться к наёмникам и шпионить за врагами? — Изабель равняется с ней, мягко сжимая грубую ткань мешка. — Не женское это дело. Да и чуть-чуть не те помыслы народ увидит, донесёт епископам, и что? На казнь? Хорошего тут мало.         — Не хочу однажды проснуться, а весь город в огне. — «Или не проснуться вообще», — договаривает про себя Петра, понурив голову. — Ведь если что-то случится, нас ведь… уже никто не защитит.          — Чему быть, того не миновать. — Помедлив пару секунд, Изабель касается спины Петры и выглядывает на площадь. — Не хочу убиваться по будущему, лучше успеть пожить сейчас. Смотри.          И Петра смотрит. Вернее… наблюдает. Чуть хмурится да пальцы в кулаки сжимает.          Там улицы шумят. Тонут в сплетнях горожан. В узких проходах меж прилавками не протолкнуться. И простой люд живёт. Или цепляется за жизнь — выбирай что получше. Средь серости каменистой дороги особенно выделяются белые да расписные юбки; меркнут чёрные одеяния монахинь, а вот… перед ними расступаются. От восхищения иль знают что похуже?          Петра едва не цокает. О как же примитивно — каждый ход предугадать. Тут разве что молодые фройляйн смущённо глаза отводят. Всё чуточку внимания грозят заполучить, под острый взгляд, точно лезвие кацбальгера, попасть.          А она — отнюдь. От таких подальше бы держаться да одним воздухом не дышать.          Наёмные солдаты. Пугают тем, что вычурности нет и яркости нарядов. Легко скрываются в толпе. Ведь кого только на городской ярмарке ни встретишь средь бела дня да рядом с иноземцами и крупными купцами. Наживы ради или, может, безопасность блюдут?          Она сильно в этом сомневается.          Предвестники плохих вестей.         — Пошли, а то мест совсем не будет, — тянет за собой Изабель, а Петра, точно под гипнозом, продолжает наблюдать за тремя мужчинами. Или одним? Едва ли разобрать что может, не то что по губам прочесть, но взгляд всё отлепить не в силах.         — Пахнет чем-то сладким, — корчит нос тот, что в середине тройки — Шульц. — Аж тошнит. — Он нагло осматривается, демонстрируя недовольство, и сплёвывает на мокрый булыжник. Манеры ни к чёрту. — Смит, ты уверен, что… — на шёпот переходит, что даже сквозь гул людских голосов не пробивается звук, — всё состоится именно здесь? С чего вдруг такой интерес к округе Эссена?          — Оружие, — коротко отвечает Эрвин Смит. — Чешские шпионы хорошо осведомлены о точках производства. Глядишь, к середине весны новая партия готова будет. А что может ещё сильнее напугать народ?          — Волнения всё равно не утихнут, — раздаётся стальной голос Аккермана. — Война — дело времени. И скорее всего, она неизбежна.          Леви шумно выдыхает, стараясь не соприкасаться плечом с Шульцом, бормочущим себе что-то под нос. Он сосредоточенно вглядывается в чужие лица, где за масками лицемерия и добросердечности скрывается самая настоящая жуть. Страх перед неизведанным, чем-то тёмным и смертельным пронизывает людское естество, вгрызаясь в кости. Аккерман улавливает тихие аргументы Эрвина, кивает по инерции, когда речь заходит о контроле над торговыми путями на Балтике. Каждый хочет отхватить кусок, да посочнее, забрать причитающееся и вырвать с корнем — пусть кровоточит. От этой гнили уже не сбежать, так что остаётся?          — Стало быть, его Пресветлейшему Величеству Маттиасу до́лжно озаботиться наследником, а не скрывать грязные слушки о своём сношении с королевскими чешскими шавками. — Скажи это Шульц чуть громче, тотчас разорвут на части за иронию в тоне и неуважение к королю. — Борьба за власть. И не говорите мне про преданность престолу. Довольно всех этих историй по горло, — фыркает Гюнтер, хмурясь, а потом брови вскидывая.         Молчит. И не к добру это.          Леви прослеживает взглядом его кивок. Под светлым козырьком, что в паре-тройке элле от них, прилавок небольшой. В толпе потонет точно. А рядом молодая фройляйн — совершенно на торговку не походит, зажатая, по сторонам озирается. Глаза хитрые, пронзительные, будто ищет кого-то.          — Держи себя в руках. — Когда Шульц делает шаг из шеренги, Смит хватает его за предплечье. Уж по части мужского обаяния у него проблем нет. Но наглости не занимать: иных накличет. — Мы здесь не за этим.         — Отчего уж в дар кому не прикупить вещицу? — елейно тянет Шульц, расплываясь в улыбке. Подбородок задирая, шляпу поправляет, эдакий дамский угодник.          Гюнтер выдерживает суровый взгляд Эрвина; им уж точно не до шуток — местные видят, что прибыли издалека. Но только дьявол усмирит натуру Шульца, что с вызовом буравит Смита глазами, а сам закидывает руку на плечо Леви.         — Сколько талеров ты бы отдал за…         — Уймись. — Аккерман касается эфеса кацбальгера, и плевать, что они привлекают внимание. Он дёргает плечом, отталкивая Гюнтера, и тот с рыком взмахивает кистью, задевая невесть что — на ощупь жёсткое, ребро ладони колет.         — Вот же ж!.. — Женский вопль тонет в городском шуме, но грохот битого стекла — и вот они, хрупкие осколки, — заставляет Леви и Эрвина обернуться. — Аккуратностью вас обделили, — сразу же ругается она, хоть и взгляд на них не держит, падает на колени, путаясь в юбке платья, и сразу раскрывает мешок. — Уф!         — Бель! — подлетает к ней Петра, чувствуя, как сжимается сердце.         — Маленькой госпоже следует прежде смотреть, с кем разговор заводит. — Шульц цокает, надменно смотря на фройляйн свысока.          — Вы можете пораниться, позвольте. — Эрвин присаживается на корточки, вскользь представляясь, но Изабель отмахивается, тараня злым взглядом Гюнтера.          — Изабель Магнолия, — отвечает она тихо с прищуром. — И… ничего не нужно. Я разберусь сама.         — Судьба отводит от знакомств с такими, — не сдерживается Петра, с огромным желанием снести наёмнику голову; остра она на язычок и от злости чуть ли не краснеет, — кто вместо извинений кичится хамством.          Она стискивает кулаки на ткани платья, останавливаясь за спиной Изабель. Та с грустным вздохом перебирает фарфоровые осколки — маленькие лепестки надежды, — удерживаясь от всхлипа. Рал уж точно лезет на рожон и выжидает. Пусть только он посмеет рот раскрыть, она уроет его голыми руками.          А Шульцу Петра, кажется, по вкусу. Он, вспыльчивостине тая, глазами вольно следует от тонкой шеи к неровно вздымающимся холмикам груди, что так аппетитно выглядят в тугой шнуровке корсета.          — Ваш норов вряд ли позволяет держать язык за зубами, браво, — отмечает Шульц. — Но в этот раз мы будем к вам великодушны.         — Вы? — уточняет Петра и кивает в сторону Леви, который недовольно вздыхает, прикрывая глаза. — Быть может, возместите всё до последнего талера? Уж если вас без монет оставить, будете первыми врагами короля.          — Петра! — Изабель дёргает её за подол платья.         А Гюнтер, взбешённый такой вольностью, чуть ли не дымится от раздражения, резко дёргаясь вперёд и натыкаясь на вытянутую руку Леви.         — Довольно, — холодно кидает он, кусая Петру цепким взглядом.          От его внимания бросает в дрожь, мурашками всё тело орошает. Радужки глаз — под стать свинцовым тучам, в них пасмурное небо утопает. У Петры колет кончики пальцев, точно от иглы.          — Остынь, — жёстко опускает Шульца Аккерман. Он сжимает кулак на чёрной ткани его жилета, силой отпихивая назад и одним только голосом заставляя Петру сжаться. Наверное, его таки стоит бояться. — Леви Аккерман. Отчасти в том и моя вина.         Он снимает с пояса кожаный кошель. Рал прослеживает за ловким движением его рук, костяшками, играющими под тканью плотных перчаток, и возвращает взгляд к непроницаемому лицу. Леви. Она точно запомнит его имя. И как звучит оно, распробует на языке, на выдохе и вдохе. На поводу у сердца, волнению вопреки. Сминая губы, Петра чувствует, как розовеют щёки. Дьявол. Не хватает пуще краской залиться перед ним, когда в груди клокочет от обиды.          — Печально, что разбитого уже не склеить, — вздыхает Изабель, переглянувшись с Эрвином. — А вашему другу — совести не хватает.         — Там не только с совестью проблемы, — поддерживает с ухмылкой Петра, намереваясь гордость чуть задеть. — Впрочем, ниже пасть уже нельзя, раз за его проступки платят другие.         — Я эту блудницу сейчас… — рычит Шульц и руку Леви от себя отпихивает. — И много было толку в этих скорлупках, чем больше язык свой замарала, м?          — Хватит, — прерывает Смит, помогая Бель подняться. — Случайность, но это неприятно, а ошибки каждый волен совершать.          Да-да. Он говорит что-то ещё — сладко, правильно, по делу, — только Петра уже не слушает, точно попадает под толщу воды. Леви стягивает с ладони перчатку, и, прежде чем себя одёрнуть, Рал протягивает руку. Их касание совсем не мимолётно, теплом к теплу, как искорка от фитиля свечи. Пробирает до костей, и так постыдно хочется ещё. Чтобы её не отпускали.         Петра надеется, что мысли не передаются через кожу, что эта дерзость не станет дёгтем в тумане серых глаз, что, оторвав столь быстро ладонь с горсткой талеров, Леви действительно не расценит её как блудницу. Уж не найдётся тут другой такой, что по своей воле станет лезть к наёмникам.          — Тут даже больше, чем я могла предположить, — светло улыбается Бель, мягко перебирая пальцами монеты на ладони Петры. — Не стоит.         — На этом разойдёмся, — качает Леви головой, явно неготовый принимать деньги обратно. — И… ваш порыв, — от его взгляда Рал интуитивно выравнивает спину, расправляя плечи, — вполне понятен, но уж слишком не оправдан риск.          — Стало быть, если бы не вы, ваш друг давно б на нас нашёл управу, — не прячет Петра улыбки под чуть слышный в гуле народа скрип зубов Шульца. Ох, Господь, ей, кажется, никогда не надоест играть с огнём, как бы затишья ни желала. — Получается, пока в рядах солдат остаются такие, как вы, — окидывает она взглядом Эрвина и Леви, — мы можем спать спокойно, верно?          Звучит вместо прощания под слишком красноречивый взгляд серых глаз и поклон Смита. И пусть Петра выжигает взглядом спину Шульца, ей больше по душе цепляться за ускользающую тень Аккермана. И стоит им раствориться в толпе, её не перестаёт покидать лишь одна мысль — свидятся ль они когда-нибудь ещё?          — У меня пальцы до сих пор дрожат, и я еле дышу. Прошу, — хватается за локоть Петры Бель, — не дерзи так больше никому. А если бы не герр Смит и Аккерман? Что бы было?          — Он всю твою работу загубил, — поворачивает к ней голову Рал, — и даже извинений не принёс. Об этом я и говорила, Бель. Разрушить всегда проще. Унизить. И считать, что выше. Ты слышала, кем он меня назвал? Не от благородства же.          — Согласна, — сдаётся Изабель. — Но обещай, что не сделаешь так больше. Во всяком случае, если рядом не будет меня.          — Поверь, прощаться с жизнью я не собираюсь, — тянет Петра, усмехаясь. — И раз нам быть здесь больше ни к чему, давай уже пойдём.         Она кидает взгляд куда-то к Ратуше, за площадь. Саму в ту сторону какой-то странной силой тянет, чтоб случайной встречи вдруг не избежать. Нарваться или знак судьбы ей подождать?          Довольно. Петра напоминает себе, что в этом мире, едва держащемся на острие раскола, только глупец поверит, что всё будет хорошо. И там, где больше пепла от раздора, уж не найдётся места новому огню.      Эссен. Ратуша. Вечер          Петра обнимает поджатые коленки и лениво опирается о кирпичную колонну. В вечерних сумерках в городе зажигаются огни, и с высоты он кажется ещё прекраснее. Тихий, мирный — жизнью дышит. Как тревожно понимать, что в миг один всего этого лишиться можно. Куда идти, бежать иль сил искать, чтоб новое построить? Петре кажется, что уже и молитвы недостаточно. Как будто и веру чёрные лапы правителей замарают. Лишь бы разрушить, расколоть да себе в карман золотишко припрятать. А всех людей — в расход.          — Решили город охранять?          Петра вздрагивает от внезапного вопроса. От голоса, что до мурашек пробирает. Она резко поворачивается, скидывая ноги с каменного ограждения, и расправляет юбку, хоть и в меркнущей вечерней тьме вряд ли ему удастся что-то разглядеть.          — Герр Аккерман, — с замирающим дыханием говорит она. — Отнюдь. Но здесь прекрасный вид и очень тихо.          Ох, Господь, как унять испуганное сердце?          — Как на ладони, верно. — Леви задумчив и с тихим хмыком подходит ближе. — Вы так себя и не назвали.          — А вы ради имени сюда пришли? — цепляет она его глазами, интуитивно закусив губу. — Петра Рал. И прошу простить мне мою дерзость. Хоть друг ваш ни капли не помог.          — Петра, — едва слышно произносит он, что Рал почти не слышит. — Наоборот, ваши отвага и желание вступиться за подругу похвальны. Особенно сейчас, когда так много чёрствости и гнили. Вы обе занимаетесь гончарным делом?          — Что? Нет, — с улыбкой качает головой Петра, замечтавшись от толики похвалы. — Как иногда напоминает Бель, я, скорее, всё разрушу, а вот она… разных дел мастерица.          — Не похоже, что вы хотите разрушений. — Леви на неё даже не смотрит, а вот Рал заглядывается на его профиль, через раз дыша. — Меланхоличны, по-своему нежны и держитесь вот так из острой нужды, я прав?          — Тогда мне стоит вас действительно бояться, — вздрагивает от его слов Петра, прижав обе руки к груди. — Другие, может, сразу бы бежали, но я… Скажем, пока обратного пути нет, упрямо до конца дойду. Вы мне сразу показались не таким, как ваши сослуживцы.          — Вы тоже не так уж и просты.         Она ловит его глубокий взгляд. В нём отражаются блики городских огоньков и столько любопытства. Ничем неприкрытый интерес, иль может, Петра видит только то, что хочет видеть, сгорая от неловкости и страха, что желать нельзя, как желает того она. Неужто Леви тут по доброте душевной? Когда бежать и ожидать ли того самого удара в спину? Рал уже не знает, где подвох, а где совсем не ждать засады.          — Уж проще, — смущённо отводит взгляд она. — Чтоб ещё не нарываться на ваши комплименты.          — И всё-таки куда более скромны, — добивает Петру заметной хрипотцой в голосе и ухмыляется, видя, как вздрагивают её плечи.          — Даже не знаю, что лучше. — Чтобы взять себя в руки, Рал отворачивается, кидая взгляд на город, тонущий в огнях и звёздах.         — Не предаваться унынию, даже если понимаешь, что некоторые вещи неизбежны, — вторит её мыслям Леви, будто за сердце хватает.          — Очень хотелось бы, — соглашается Петра, — но из нас двоих с Изабель вера в лучшее досталась ей. — Они переглядываются. — Но за чарки обиднее сегодня на удивление было мне. Изабель привыкла каждую поделку наделять особым смыслом. Чтобы вещь не становилась бесполезной, даже если это простая фигурка петуха. А человек ведь склонен верить, ждать удачи. Так пусть рядом с ним будет что-то вроде амулета.         — А разбили мы сегодня что? — чуть хмуро косится на неё Леви, опираясь плечом о кирпичную колонну.         — Лотос, — улыбается с грустью Петра. — Бель обожает ярмарки и часто умудряется с кем-то завести разговор. Особенно из иноземцев. Так ей и пришла в голову идея делать чарки в виде лотоса. В знак чистоты, надежды на лучшее, плодородие и что-то ещё… — ведёт носом Рал, будто чувствует себя уж крайне неуютно, — что-то светлое среди угрюмых людей. Выглядит как знак судьбы. Что как бы мы ни пытались, войны действительно не избежать, раз даже такая мелочь разбивается.          — Суеверие давно правит людьми, — с пониманием протягивает руку Леви и видит замешательство в янтаре глаз Петры. — В наших силах ему не поддаваться.         Как же горяча его ладонь. И пусть ей на небесах потом воздастся. Что совершает нынче то, что незамужней фройляйн совсем не подобает. И благо Леви лишнего себе не позволяет, лишь греет Петру, чуть продрогшую от вечернего ветра. Маленькую, хрупкую, так идеально прижавшуюся к его широкой груди.          В ней сердце тикает — в часовне девять отбивает, — и звон так неприятно давит на виски.          Петру словно из сна глубокого вынимают. Горьким напоминанием рисуют борозды.         Когда закончится эта война?          Уже не Эссен, Ратуша и площадь. Здесь пахнет гарью, сыростью и кровью. Развал камней и прежних стен. Здесь нет души, надежд и жизни — тут больше дома нет, только вдребезги разбитые мечты. Осколки криков, пепел от молитв и смерть. Смерть-смерть-смерть.         — Петра, — его голос из тысяч других готова узнать, даже если дрейфует на грани, — нежная моя. — Касание горячих пальцев к похолодевшей щеке. — Проснись, Петра, давай, — уже чуть жёстче, рыком и рывком, точно времени на ласку не хватает.          И Рал, как подожжённая огнём, резко подрывается, захлёбываясь кашлем. Так сильно горло горечью дерёт, а лёгкие ноют от спазма. Больно. И живот так дико тянет, будто выворачивает наизнанку, что терпеть невмочь.          — Леви, — дрожит она и руку тянет. — Леви!          — Чш-ш, — садится он к ней, растрёпанные рыжие локоны за ухо заправляя. — Я здесь, я рядом, всё прошло.          — Давай уедем, прошу. — На глазах сразу слёзы.          — Есть одно безопасное место. Я доставлю тебя туда. — Аккерман подхватывает Петру на руки, чувствуя, как она исхудала.          — Такое место только рядом с тобой, — шепчет она надрывно, слабо обхватывая его за шею. — А ещё… ты… станешь отцом.          Леви крепче прижимает Петру к себе, стискивая зубы до воющей боли. Они вместе покидают её дом. Оставляют за спиной пожар и пепелище.          Так когда закончится война? На пустошь улиц ветер бродит, листву газет гоняя выше крыш. И вот, когда всё утихает, один отрывок плавно утопает в грязной яме.          «Сентябрь, 1620 год», — гласит потёртый заголовок. И ответ.          Война только началась.