~~~

— Это отвратительно, — объявил Бруно. Элиза ответила не сразу. Сперва она подняла аккуратную фарфоровую чашку с вездесущими лебедями и сделала добрый глоток идеального шадди по-эйнрехтски. Точно выверенное количество сахара и превосходно взбитые сливки выгодно оттеняли горечь морисского ореха – настолько идеально шадди готовили только вышколенные буфетчики Бруно. Выверенным движением герцогиня фок Штарквинд беззвучно вернула чашку на блюдце и равнодушно переспросила, точно копируя манеру и интонацию кузена-кесаря: — Вот как? — Ваша язвительность не уместна, — строго сказал её собеседник. — Я не язвлю, — возразила она, — просто хотелось бы напомнить, что с общим замыслом вы, кузен, согласились, и если вам кажется, что руки ваши красны от крови, то я скажу, что они таковы исключительно по вашей воле. — Все только и соглашались с этим вашим общим замыслом. Я, ваш муж, ваши дети, бароны… По подлокотнику кесарского кресла, весьма напоминающего трон, стукнули два пальца, выбивая пол-аккорда. Не нужно было обладать музыкальным слухом, чтобы узнать «К Элизе». Композицию знала вся Дриксен, каждый, кто умел держать в руках музыкальный инструмент, считал своим святым долгом её разучить. Бруно она тоже нравилась, возможно, потому что в юности он был в неё немножко влюблён; пятьдесят лет назад при эйнрехтском дворе считалось хорошим тоном быть немножко влюблёнными в единственную дочь кесаря Ольгерда. А вот Элиза эту кошкину мелодию терпеть не могла. Возможно, потому что написавший её композитор пошло обслюнявил ей руки, преподнося ей тетрадку с нотами, и жалко признавался в ненужной и нарушавшей все мыслимые приличия любви, на которую не мог рассчитывать. Некрасивую сцену предпочли замять и забыть, запомнив лишь чудесную музыку, но Элиза помнила, и её каждый раз передёргивало от этих аккордов. — Отвратительно быть последним Зильбершванфлоссе, — повторил кесарь и, поморщившись, хлебнул шадди, словно он мог смыть поганый вкус с языка. — Вы не последний. — Ольгерд такой же принц Зильбершванфлоссе, как я – нухутский султан. — Ольгерд не может быть кесарем, но он родился в законном браке кесаря Дриксен и его достойной супруги. Его недуг не делает из него меньшего Зильбершванфлоссе, чем вы или я. Бруно фыркнул: — Зато делает из нашего дома посмешище для Дриксен и всех Золотых земель. Всё, что осталось от рода потомков Торстена, к концу круга – старик, скудоумный ребёнок и безумец. — Вы слишком драматизируете. Зильбершванфлоссе – не единственные потомки Торстена, в его наследниках ходят все Трое. Даже если рассматривать только их, не считая дальнюю родню из Семнадцати, кровь нашего дома никуда не денется, ведь есть я и мои дети. — Они Штарквинды и Фельсенбурги. — Если вам это не нравится, можете жениться. — Могу, — сказал кесарем таким тоном, что Элиза поняла – толку от такого брака не будет. Почему-то предательство кесаря его собственными прожитыми годами ощущалось острее и обиднее, чем её собственный возраст, а ведь она была старше его на восемь лет. Часы за их спинами пробили восемь. За окном дворца в темноте вечернего Эйнрехта завывала злая вьюга, прилетевшая из Седых земель через полстраны и Полночное море. Зимний Излом только через неделю, а непогода пришла раньше него, словно предки-вариты из своих ледяных могил насылали проклятья на головы своих недостойных потомков. Столица, и без того насмерть перепуганная полугодовым безумным правлением кесаря Фридриха и свергшим его переворотом, который вышел куда более кровавым, чем надеялся Бруно и чем рассчитывала Элиза, жалась к печным трубам, боясь высунуть нос на улицу, чтобы не заблудиться и не замерзнуть. На взгляд герцогини фок Штарквинд можно было бы обойтись и без праздничных гуляний, чтобы не дразнить судьбу и Леворукого, – такой шаг все бы поняли и извинили, – но Бруно упёрся рогом и твёрдо вознамерился провести праздник ровно так, как заведено издревле. Ещё один безумец, к тому же ещё и самоубийца. В том, что Фридрих, как они раньше говорили, много воображает долгое время не видели ничего такого. Стремление к варитским корням считалось модным, и колонии в Седых землях приносили не только пушнину, железную и золотую руду с самоцветами, но и артефакты давно минувших времён, а это ещё больше подстёгивало интерес к старине. Готфрид этого не одобрял, и Элиза с Бруно тоже, но Фридриху никто был не указ, даже венценосный дядюшка. Когда её бедного брата хватил первый удар, всё, казалось, притихло, но стоило второму свести его в могилу, как новое поветрие развернулось с новой силой, и сложно было сказать то ли варитствующие дули в паруса кесаря Фридриха, то ли наоборот. Всё началось вполне невинно: память почившего монарха почтили поминальным ужином, вот только его преемник превратил его в древнюю тризну с клятвами на крови отомстить врагам Готфрида и Дриксен. Фрошерского посла едва не выбросили из окна, послу Гаунау нахамили в лицо, назвав немытым агмом, – не мудрено, что обоих на следующее утро в Эйнрехте и след простыл. Двор ещё носил траур, когда Фридрих объявил о том, что берёт в жёны кузину Гудрун. Оба казались одинаково счастливыми, пьяными и почти безумными. Новый кесарь стал навязывать свои порядки, начав с гвардии и продолжив флотом: в отставку были отправлены все, кто имел неосторожность не восхищаться венценосным идиотом, и не следовать установленным им правилам, до боли напоминавшими языческие обряды. Олафа Кальдмеера Элизе пришлось лично спасать от плахи, и ей удалось, и удалось, как она сама считала, весьма блестяще. Бывшего адмирала цур зее прямо из тюрьмы отправили в Седые земли штатгальтером Лебединого Берега. Это можно было бы считать повышением, если не знать о том, кто живёт в самой дальней колонии у кромки ледников, и в каких условиях. Герцогине фок Штарквинд даже удалось устроить один разговор со старым другом без свидетелей, пусть очень короткий, уже в каюте готового к отплытию корабля, но всё же. Адмирал был угрюм и на все утешения и преувеличенно бодрые напутствия задал лишь один вопрос: — Скажите, герцогиня, что делать, когда кесарь губит Дриксен? Вопрос застал её врасплох и вместе с тем открыл глаза – лишь тогда она воочию увидела край той пропасти, куда тащил их страну Фридрих. Пропасть, из которой, словно пики, торчали ледяные торосы, вокруг которых расползался тяжёлый, мертвенно-зелёный туман. Слишком хорошо она представила и себя, и свою большую семью, и всю кесарию в этой бездне, а на ледяных шипах и костях плясали Фридрих с Гудрун и их безумная свора. Элиза не имела привычки откладывать всё долгий ящик, особенно, когда дело касалось благополучия Дриксен, и уже очень скоро убедила мужа, зятя, епископов, обеспокоенных возрождением язычества, и виднейших баронов в необходимости переворота. Сложнее было убедить кузена Бруно, а его участие являлось жизненно необходимым: без учёта Ольгерда он был последним Зильбершванфлоссе, и именно его именем следовало отрешить от власти безумца, и его же усадить на трон. Но в конце концов сдался и он, но не от честолюбия или амбиций – старый принц не был слеп, а ему, как и всем образованным людям, с детства вдалбливали в голову, что Дриксен превыше всего. Нынче в это «превыше всего» вошла даже присяга сумасшедшему кесарю. Переворот затянулся – они недооценили собачье-рабскую преданность гвардейцев своему вождю. Они дрались в коридорах дворцов и на улицах столицы в каком-то неистовом дикарском исступлении, словно были не просто ряжеными под древних варитов сыновьями капитанов, купцов и мелких дворян, а настоящими воинами из полузабытых песен и сказаний. Эйнрехт пришлось искупать в крови, но спустя несколько дней всё было кончено: Фридрих погиб в бою, но совершенно по-идиотски, его сообщников перевешали, а Гудрун наглоталась яду. Эту дурочку Элизе было жалко больше всего, точнее, даже не её, а дитя, что она носила под сердцем. Кузена провозгласили кесарем Бруно Первым, короновали в соборе Святого Торстена, а после, сразу с обязательных парадов, войска отправились давить мятежи обнаглевших баронов, почувствовавших слабость Зильбершванфлоссе и решивших откусить побольше. К Зимнему Излому с ними, слава Создателю, успели покончить, но страх перед успевшим растечься по стране безумием языческой вседозволенности никуда не делся. Её дражайший Хельмут, и без того не слишком большой храбрец, теперь и вовсе трясся от собственной тени, а Шарлотта решила уподобиться курице-наседке, загнав под юбки и мужа, и детей. Только Руппи удалось вырваться из этой ласковой тюрьмы, но лучший из внуков Элизы всегда отличался смелостью и находчивостью не только в бою, но и в общении с матерью. Бруно бездумно смотрел в камин, где на прогорающих поленьях плясали огненные языки, и всё выстукивал очередную мелодию. Герцогиня решила напомнить о себе: — Если вы не хотите жениться, вам придётся назначить наследника. На старые обычаи теперь полагаться опасно. В том, что возрождать Великое Собрание в прежнем виде и с прежней ролью – значит своими руками раздувать едва потушенное пламя, и Бруно, и его кузина были согласны. — Вот как? — Переспросил кесарь. — И кого же из ваших наследников мне выбрать? — Кузен, не уподобляйтесь Ольгерду. Я уверенна, что из трёх человек вы выбрать в состоянии. Элиза отшутилась, но в шутке была лишь доля шутки. Выбирать будущего кесаря самой ей не хотелось. Герцогиню не страшила ответственность перед державой и не пугал суд истории – если будет на то воля Создателя, о ней вспомнят только как о дочери, сестре, тётке, кузине и матери кесарей. Или всё-таки как о его бабушке? И Иоганна, и Штефана она любила, как матери положено любить своих сыновей. Элиза прекрасно знала их таланты и недостатки: Иоганн наблюдателен, но гневлив и любил говорить не думая, а потом жалеть, а Штефан рассеян до такой степени, что мог потерять прошлогодний снег. Если подобрать им хороших советников, организовать достойное правительство и ни в коем случае не подпускать обоих ни к армии, ни к флоту, каждый из них мог бы стать сносным кесарем… Однако сейчас Дриксен нужен был не сносный кесарь, а кто-то гораздо лучше. Руперта герцогиня отличала среди всех прочих внуков и не делала из этого тайны; про остальных она, конечно, тоже не забывала, но ничего не могла поделать с тем, что все свои надежды она возлагала на Руппи. Ему хватало и дерзости, и осторожности, и удачливости, и расчёта, и понимания того, когда следует уступить более опытному и сведущему. Даже его молодость можно было счесть достоинством, а не недостатком, не имей он двух взрослых дядей по матери. Герцогиня фок Штарквинд смогла сделать непростой выбор между законопослушным бездействием и спасительным для государства дворцовым переворотом, с лёгкостью организовала заговор и помогала кузену удерживать власть. И всё же у неё не хватало человеческих сил выбрать между одним из сыновей и внуком, поэтому она не без внутреннего трепета ждала решения кесаря. — Надо было дождаться, когда у Фридриха родится сын, — произнёс после долго молчания кузен. — И что бы стало с кесарией за четырнадцать лет регентства? Гудрун бы разродилась только по весне, а к этому времени… — К этому времени вы бы со своими детьми, внуками и землями перебежали бы к Хайнриху? — К этому времени от кесарии бы ничего не осталось, — спокойно возразила Элиза и заглянула в чашку. Шадди кончился, на дне в бежевой мути плавала коричневая гуща. Говорили, что кэнналийские и морисские прорицатели могут предсказать по рисунку этой гущи будущее как человека, так и целой страны, причём с не меньшей точностью, чем астрологи со своими звёздами и гороскопами. Если шадди и правда что-то ей сообщило, то Элиза ничего не увидела – может, глаза уже начинали её подводить. Герцогиня лёгким движением взболтала гущу и с сомнением посмотрела на шаддийник. Изящно изгибавший серебряную шею лебедь галантно предлагал налить ещё, но женщина со вздохом призналась себе, что на сегодня стоит ограничиться выпитым. И так будет маяться бессонницей до полуночи, если не дольше. Врачи, конечно, хвалили её здоровье, но с «усладой шадов» следовало быть осторожнее – кончить как покойный Квентин Дорак, не к ночи он будет помянут, герцогине не хотелось. Бруно взял последний аккорд и прихлопнул ладонью по подлокотнику. — Ваши сыновья меня не устраивают, — объявил он. — В иной ситуации я с ними бы смирился, но теперь зрелый мужчина, находящийся под материнским каблуком, не только ничтожней, но и опасней зрелого мужчины, находящегося под юбкой жены. Я не желаю думать о том, во что Иоганн фок Штарквинд превратит кесарию, когда вас, прошу прощения, в урочный час призовёт Создатель. Руперт достойно проявил себя в боях и при подавлении мятежей, его знает флот, его видела армия. Трон достанется ему, при условии, что он женится до Весеннего Излома, а к следующему Зимнему станет отцом. — Воля ваша, кузен, — Элиза перевела дух; что ж, это было ожидаемо. — Однако быстро только кошки котятся. Дриксен в таком положении, что ошибиться с выбором супруги наследника кесаря нельзя. — Как скажете, — отмахнулся от неё Бруно, и герцогиня поняла, что и этот вопрос он отдал ей на откуп. Тем лучше, Руппи и Дриксен она подыщет самую лучшую партию. — Но ваш первый правнук должен быть Готфридом. Извиниться перед братом, пусть и таким образом, конечно, не помешает. — Думаю, кронпринц Руперт достаточно сообразителен, чтобы прийти к той же мысли самостоятельно, — улыбнулась она, подумав о том, что второму правнуку придётся быть Бруно. Даже если Руппи не сообразит этого сам, то она подскажет. Не впервой.