Часть 3

Осенний лес дышал туманом. Листья, похожие на выцветшие письма, шуршали под ногами. В воздухе пахло сыростью и дымом костров, словно кто-то жёг прошлое. — Не часто нынче гуляют такие, как мы, — заметил Есенин, подбрасывая в воздух клёнобривую ветку. — Да, теперь модно в интернетах сидеть, а не по чащобам скитаться, — с лёгкой иронией откликнулся Гоголь, прижимая к груди томик собственной "Шинели". — Тебе, Николай Васильевич, в такие места по нраву. Тут и нечисть завалящая, и стон деревьев, и тень такая… неуловимая, — Есенин чуть улыбнулся, коснувшись коры дуба, как старого друга. — А тебе не по душе? — Мне — по сердцу. Здесь, в шелесте, слышу строки. Вот, смотри: «Осень в алом сарафане, как девка, к нам идёт из мглы...» — Прекрасно, — Гоголь кивнул, — только добавил бы я туда черта. Или хотя бы безымянного седока... Вдруг что-то затрещало в кустах. Из мрака выплыла фигура — старая лошадь с белыми глазами. Ни всадника, ни упряжи. Она постояла, всхрапнула и исчезла, как сон. — Ну вот, — сдержанно произнёс Гоголь, — даже природа решила подыграть нам. Есенин усмехнулся и зажёг папиросу. Туман загустел. — И всё же, — прошептал он, — хорошо, что такие леса остались. Где слово живёт, даже если нас уже нет. — Ничто не умирает, пока его помнят, — добавил Гоголь. И пошли они дальше, в глубь чащи, словно два духа родной земли — один с огнём поэмы, другой — с пером, о ставляющим следы в тени. ***. Не думал, что потеряю его, — тихо проговорил Гоголь, разглядывая темнеющий лес. — Вдохновение. Раньше оно ко мне являлось в каждом шорохе, в каждом хохоте ночной нечисти. А теперь — тишина. Есенин вглядывался в багровые облака, как будто искал в них рифму. — А ты его не жди. Оно как лошадь — если тянуть поводья, упрётся. А если пустишь — само подойдёт. — Но как его пустить, если внутри пустота? Есенин помолчал, потом вытащил из кармана кусок угля — старую обугленную щепку. — Это из печки моего детства. Когда мне было туго, я рисовал ею на сарае. Даже не слова — просто тени. Иногда вдохновение — это вовсе не мысль. Это след, оставленный пальцем на пыльном стекле. Он вложил щепку Гоголю в руку. Тот вздохнул. Казалось, просто уголь. Но пальцы дрогнули. В голове вспыхнул образ — дорога, ночь, маленький городок, и чиновник с глазами, полными тоски. Новый персонаж. — Она вернулась... — выдохнул Гоголь. — Не она, — поправил Есенин. — Она всегда с тобой была. Просто ты сам от себя убежал. — Так просто? — Да. Но не легко. Они сели у костра. Тени плясали на деревьях, словно строчки ещё не написанного рассказа. — А ты чего ищешь в этом лесу, Сергей Александрович? — Того же, что и ты. Только не вдохновение — а оправдание. Чтобы снова писать без страха. Чтобы не прятаться за рифмами от боли. Они молчали долго. Потом Гоголь достал перо. Есенин — бумагу. И начали писать. Один — о мире теней и странных лицах. Второй — о берёзе, которая плачет без листьев. А лес слушал. Потому что он знал — именно в такие минуты рождаются истории, что переживут и лес, и время.