Элеутерофобия

В этой гонке, которая ежедневно приближает нас к смерти, тело сохраняет своё неоспоримое преимущество. Альбер Камю. «Миф о Сизифе». Вся его жизнь — цепочка сделанных за долю секунды выборов, но это не очередной выбор. Нет. Попахивает скорее инстинктом, но ведь инстинкт — тот же выбор, рвущийся из самого нутра к запятнанным пороком рукам. Это дрожащий зов смерти, реинкарнация нескончаемых дней, бездонная пропасть безответных «почему». (Скорбь — не выбор. Отнюдь не выбор. Ты думаешь, что уже привык к этой зудящей пустоте внутри и прекратил расковыривать то, что в тебе ещё осталось. Всегда жил, как червь в канаве, а однажды вдруг понимаешь, что до омерзительного человечен. Не можешь отпустить их. По-настоящему отпустить. Особенно тех, кто хватает тебя за жилы и тащит в прошлое-будущее-настоящее.) Скорбь — не мимолётный эпизод и не ответная реакция, а его призвание. С того самого дня, когда он вырезал себя из фантомной утробы, чтобы уползти обратно во мрак. Временами язык щекочет медный привкус быстрой смерти, но всякий раз, когда он видит тень собственной души, то рефлекторно напрягается и вгрызается себе в кости. Цепляется за шанс. Думает о дыхании и дышит, не думая. Перед ним много стен, первая из которых — собственное тело. Вторая — прошлое. О будущем он учится не думать, но оно приходит к нему во сне шёпотом чистилища. Он думает, что появление на свет в этом дерьмовом мире заочно дарит искупление, но никогда нельзя быть уверенным. В конце концов, он ведь умирает. Что значит быть сильным? Быть «сильнейшим»? Будь он действительно сильным, он бы вознёс себя (их) намного выше, вознёс бы над самой смертью. Босыми ступнями разрушил бы стены и целый мир, а потом собрал заново. Он бы переставил божьи звёзды, притянул их чуть ближе своими глазами-руками. Но они плотно вросли в небесную твердь. Все его мысли заняты делами, а дела сводятся к размышлениям. Вот он и чистит. Соскребает родимое пятно, оставленное вонючей канавой, и непереваренные остатки голосов. Для сердца нет моющего средства, зато есть движение. И жизнь, с кем-то или без, всегда пребывает в движении. *** Впервые она напивается в тот день, когда судьба ей самой перерезает сухожилия. Наверное, это больно и, наверное, излечится, но суть в другом. Она — не сумма своих страданий. Существует множество видов боли, и она клянётся познать их все. Знай врага своего. Знай друга своего. Если мир не что иное, как склад подавленных желаний, то она его хозяйка. Нежность оставляет самые глубокие шрамы. Она молода, но старше своих надежд. Быстро отыскивает корень желания. Выкорчёвывает его и наблюдает, как он заново прорастает прямо сквозь шрамы. Выбор эффективен только против принуждения. Главный выбор она уже сделала, прочие — лишь его следствие. Правильно ли она поступила? Без разницы. Сможет ли довести дело до конца? Тоже не важно. Вопрос в другом: сможет ли она простить себе падение? Вот только, упав, она не рассыпается в ничто, потому что сама и есть ничто. Её тело стало орудием странных мятежных сил, а разум — марионеткой необузданной души. Вариантов сказать «спасибо» не так уж много, и однажды, открыв рот, она понимает, что готовится произнести нечто большее. Поэтому выбирает молчание. В горле возникает раздражающий зуд, и она запивает его, запивает, запивает, пока мир не превращается исключительно в мешанину цветов. *** Он находит её распростёртой на полу; волосы у неё спутались в колтун из осколков стекла и запёкшейся крови. Он собирается уйти, но всё же решает перенести её на кровать. Такие уж тут правила — сегодня ты, завтра тебе. Да, он сам бывал в её положении, хотя не приветствует подобного. Она ступает в его тени. Временами ему хочется встряхнуть её, показать, в кого она превращается, но он машет на это рукой — не его дело. Она идёт за ним, потому что это её путь. Она видит брата впереди, а он — позади, внизу, вверху. В ней гнездится гниль, сырая тёмная дикость. Медленная гибель. Не ему избавлять её от этого. Это вообще не его дело. Он видит, как она разлагается, но только укладывает её на свободный матрас. Пока она мерно дышит, он проводит пальцем по засохшей полоске крови у неё на щеке и уходит. Но оставляет у кровати прочное ведро. На утро. *** Они режут монстров с лицами незнакомцев, но настоящие демоны в них растут и становятся сильнее. После той ночи она не прикасается к бутылкам. Они покрываются пылью у него на полке. Они борются с собой. Проигрывают. Но двое лучше, чем один, и в какой-то момент они объединяют усилия. Он наблюдает, она слушает. Его тени сгущаются вокруг. И тогда они встают спиной к спине против остального мира. Нежность оставляет самые глубокие шрамы. Она не забывает. Но это не нежность. Она — ничто, её чувства — и того меньше. Невзирая ни на что, он не бессмертен, и она успевает вытащить его прямо из-под гигантских пальцев. Они не выиграют войну ни сегодня, ни завтра, но он приходит к ней с бутылкой, когда она уже готовится нырнуть в пустоту сна без сновидений. Она проводит пальцами босых ног по чистому полу. Они поднимают бокалы за удачу. Ей холодно, но она горит. Он смотрит ей в глаза, но не забывает смрад сточной канавы и зияющей бездны скорби. Что-то есть в её глазах, что-то застывшее и безжизненное, что отчаянно хочется поджечь. Он касается пореза на её губе, изгиба шеи, коротких волосков на руках. Она толкает его на матрас и застывает. Они делают выбор. Он тянет её вниз. Она поддаётся. *** Война не закончится ни сегодня, ни завтра. Случается, он спрашивает себя, а не продлится ли она до самого апокалипсиса. Но его не волнует, что будет после; если он умрёт раньше, то и подавно. Размышления не приносят пользы, но они — всё, что у него осталось. Комнаты, некогда полные красок и воспоминаний, теперь стали пылью. Среди обломков он находит рваные тряпки, осколки стекла и прочное ведро. Она ушла. Но он не последует за ней.