Глава 5: Без права быть рядом

С того самого дня прошло совсем немного времени. Может, пара суток. Но для Ости — как вечность, растянутая в тугой узел боли, замотанный поверху ядовито-приторной лентой привычной маски. Слова Люцифера — колкие, как лезвия, — всё ещё резали изнутри. Но дело было не только в словах. Не только в угрозах, брошенных шепотом на ухо. Он изменился. Или, возможно, перестал притворяться. Теперь каждый её шаг был выверен, каждое слово — продумано заранее. Молчание стало её спасением. Ости почти перестала говорить, особенно в присутствии кого-либо, кроме него. Рядом с Люцифером она выглядела как раньше — дерзкая, уверенная, властная. Но стоило отвлечься, приглядеться — и можно было заметить: глаза стали чуть тусклее, губы чаще прикусываются, плечи будто чуть ниже опущены. Он стал жёстче. Напористее. Требовательнее. Подозрение, мелькнувшее в его взгляде после кафетерия, не ушло. Оно пульсировало в нём и выливалось в прикосновения, от которых на теле Ости каждый день оставались следы: синяки на запястьях, царапины на плечах, ссадины на ключицах. Он не бил. Никогда. Но его хватка оставляла следы. Его поцелуи — ожоги. А его ласки давно перестали быть нежными. На людях он был прежним — обворожительным, идеальным, безупречным Люцифером, за которым с трепетом следили взгляды. Он обнимал её за талию, целовал в висок, притягивал к себе. Но стоило остаться наедине — и ледяное молчание заполняло пространство, а жесты становились тяжёлыми. Принуждающими. Подчиняющими. Ости перестала контактировать с остальными. Словно никто, кроме него, для неё не существовал. Она сидела рядом с Люцифером. Ходила рядом с Люцифером. Дышала только тогда, когда он позволял. И всё это — с той же улыбкой на губах. Иногда — лишь иногда — Ости оставалась одна. Без Люцифера. В такие моменты она не шла к другим. Не искала взглядов. Не вступала в разговоры. Прежняя Ости — громкая, дерзкая, искренняя в своей злости — будто исчезла. Теперь её молчание резало воздух. А её глаза… в них что-то потухло. Однажды, когда Ости сидела в тени школьного сада, безучастно глядя на колыхание листвы, к ней тихо подошла Мими. Сначала она колебалась — ноги сами замедлялись, будто инстинктивно боялись этого холодного взгляда. Но всё же она решилась. — Эй… — осторожно позвала она, присаживаясь неподалёку. — Ты в порядке? Ости не ответила. Только медленно, почти лениво повернула голову в её сторону. Мими сглотнула. — Ты… не похожа на себя. Ты будто… гаснешь, Ости. Что случилось? Я ведь могу помочь… Пару секунд — тишина. А потом: — Убирайся, — резко бросила Ости, сжав кулаки. — Я просто… — Ты глухая? — голос Ости хлестнул, как плеть. — Я сказала, убирайся, пока я не отправила тебя в такие места, откуда ты не вернёшься. Думаешь, я не могу? Мими вздрогнула, как от удара. Слова будто били сильнее, чем любой магический удар. Она вглядывалась в лицо той, кого привыкла видеть уверенной, горящей изнутри. А сейчас — ледяной, как бездна. Тяжело вздохнув, Мими опустила глаза и поднялась. — Я поняла… — только и прошептала она, прежде чем уйти прочь. Ости осталась одна. И ветер больше не казался свежим — он был ледяным. Как она сама. Дни тянулись мучительно медленно. Один похож на другой, как серые камни на дне реки. Всё смешивалось в вязкую рутину: уроки, коридоры, взгляды за спиной, холодные касания, тихие угрозы. Ости почти перестала есть. Она больше не спорила с преподавателями. Не язвила. Не дразнила. Её острые клыки, раньше сверкавшие в каждой дерзкой усмешке, теперь прятались за выцветшими губами. Ей хотелось только одного — спать. Словно бы во сне можно было спрятаться. От всего. От мыслей. От слов. От Люцифера. Иногда, сидя в классе, она теряла фокус, и веки опускались сами собой. Иногда, идя по коридору, она забывала, куда шла. Иногда, лежа на кровати, она просто не вставала. Часами. Она устала. Не физически. Нет, тело её давно привыкло к боли, к ушибам, к синякам, скрытым под одеждой. Устала душа. Измотанная, замерзшая, как будто кто-то вытащил из неё солнце и скомкал, оставив только пепел. Люцифер больше не был её спасением. Он стал якорем. И с каждым днём она тонула всё глубже. Майлз чувствовал её боль, как собственную. Каждый её шаг, каждое движение, каждый тяжёлый вдох будто отдавался в его груди эхом. Он наблюдал издалека, так, как умел. Без вмешательства. Без слов. Он знал: если приблизится — разрушит всё. Но он также знал, что если останется в тени — потеряет её. Каждый день она была всё более чужой. Он видел, как из её взгляда исчезает свет. Как плечи всё чаще ссутуливаются. Как губы больше не изогнуты в дерзкой полуулыбке. Он смотрел, как она молчит. Как больше не смеётся. Как ходит с Люцифером рядом — словно в кандалах. И сердце Майлза рвалось. В нём кипела тревога, сжималось нутро от бессилия. Он, ангел, был связан с ней незримой нитью, но не мог прикоснуться. Он чувствовал, что она задыхается. Что с каждым днём становится слабее. Что каждый её шаг — усилием воли. Он чувствовал даже не по эмоциям, а… будто по вибрациям их связи. Ости увядала. А он… просто смотрел. Сжимал кулаки. Заставлял себя не идти. Ведь нельзя. Запрещено. Но где-то внутри всё кричало: «ПОДОЙДИ». Сломай границы, забудь о правилах, рискуй. И в один момент он понял — дальше так нельзя. Плевать на закон. Плевать на страх. Она важнее.

***

Закат окрасил небо в багряно-золотистые оттенки, словно сама природа пыталась подать сигнал тревоги. Сад, в который стекались последние лучи солнца, был наполнен тишиной и ветром, шелестящим листвой. Ости сидела на скамейке, будто забытая статуя. Тусклый взгляд был устремлён в никуда. Голова едва держалась на плече, руки обвисли по бокам. Словно бы тело больше не принадлежало ей. Словно бы она просто… была. Без чувств. Без движения. И тогда он пришёл. Бесшумно. Как всегда. Майлз вышел из тени деревьев, сжимая пальцы в кулаки, будто удерживал собственную решимость, чтобы не отступить. Он не знал, что именно скажет, но молчать больше не мог. — Ости, — произнёс он тихо, но чётко, словно её имя было молитвой. — Поговори со мной. Я знаю, что тебе больно. Её голова чуть дёрнулась в его сторону, как у зверя, что слышит шаги охотника. — Уходи, — хрипло бросила она. — Проваливай, ангелок. — Я не уйду, — он сделал шаг ближе, медленно, чтобы не спугнуть. — Мне не всё равно на тебя. Посмотри, что он сделал с тобой. Ты просто кукла на ниточках. — Да кто ты вообще такой?! — голос её стал громче. — С чего ты вечно рядом?! Думаешь, спасатель? Думаешь, знаешь, каково это?! Да из-за тебя всё стало только хуже! Она вскочила, глаза её полыхнули. — Люцифер… он чуть не убил меня! Из-за тебя! Своими взглядами! Своими вопросами! Своим жалким… вниманием! Из-за тебя мне приходится молчать! Я потеряла свободу только потому, что ты крутился возле меня! Майлз сделал шаг ближе, спокойно. — Я просто не хочу, чтобы ты исчезала. Я хочу помочь. Ости толкнула его в грудь. Потом второй раз. И ещё. — НЕ ПОДХОДИ! — закричала она, срываясь. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Удар. Кулаком в плечо. Ещё один. В грудь. Слёзы. Тишина. И снова крик: — УХОДИ! Майлз, не двинувшись с места, только шепнул: — Прости. Он дотронулся до её виска, лёгким касанием пальцев. И в следующий миг она обмякла. Словно гаснущее пламя. Он поймал её на руки до того, как она упала. Подхватил крепко, прижал к себе. На мгновение прижал щеку к её волосам. — Всё хорошо… — выдохнул он, глядя в затухающие небеса. — Ты отдохнёшь. Я позабочусь. Пока можешь не быть сильной. Под покровом сумерек, почти невидимый, он унёс её на руках прочь из сада. В её комнату. В тихий, пустой мир, где, хоть на мгновение, она могла быть в безопасности. Майлз нес её аккуратно, словно боялся потревожить сон, который сам же наслал. С каждым шагом он чувствовал, как её дыхание становилось ровнее, как расслаблялось тело в его руках — впервые за долгое время. Добравшись до её комнаты, он закрыл за собой дверь и повернул замок. Тихо. Надёжно. Теперь они были вдвоём — и никто не сможет войти, никто не посмеет потревожить её покой. Он осторожно опустил Ости на кровать, так, чтобы не разбудить. Подложил подушку, поправил сбившиеся пряди тёмных волос и, не спеша, накрыл пледом. Тёплым, мягким, будто мог согреть хоть немного от холода, что поселился в её душе. Ости спала крепко. Настолько крепко, что даже губы её чуть приоткрылись от полного расслабления. Дыхание было едва слышным, мирным. Майлз опустился на колени рядом, не отрывая взгляда от её лица. Спокойного, красивого, измождённого. Он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Бережно. С трепетом, который нельзя было позволить себе вслух. Но здесь, в этой тишине, никто не услышит. — Я не позволю им больше тронуть тебя, — шептал он, будто молился. — Никому. Ни ему, ни другим. Никому. Он вдохнул глубже, замирая на секунду, прежде чем продолжить: — Если кто-то попробует снова причинить тебе боль… он пожалеет. Сильно пожалеет. Голос был тихим, но в нём звучала твёрдость. Не угроза — обещание. — Я рядом. Всегда был. И всегда буду. Даже если ты не хочешь этого знать. Даже если не веришь. Майлз медленно поднялся в полный рост. Его движения были неторопливыми, почти ритуальными. Он расправил свои крылья — ослепительно белые, как свежий снег, сияющие в полумраке комнаты. Мягкий свет от них окутал всё вокруг, делая атмосферу почти святой. Он поднял руки над телом спящей Ости, и воздух дрогнул, словно от тепла. Его ладони засветились мягким нежно-голубым светом — это был дар, не доступный каждому ангелу. Дар исцеления. Глубокого, чистого, как сама суть света. Тепло пошло от кончиков пальцев, проникая в тело девушки, словно прорастая в саму её суть. Синяки на запястьях исчезли первыми, затем ссадины на ключицах, едва заметные следы, оставшиеся на шее, — всё исчезло в одно мгновение, как будто и не было. Ости во сне зашевелилась, чуть нахмурилась, её пальцы дернулись, а плечи вздрогнули, будто от боли, что вот-вот покинет тело. Но Майлз продолжал. Спокойно, уверенно. Пока не убедился, что всё — до последнего следа — исчезло. Закончив, он медленно опустил руки и позволил крыльям расслабленно опуститься. Он не хотел уходить сразу. Часть ночи он провёл за её столом. Там, при тусклом свете небольшого ночника, он тихо проверял её записи, подправлял ошибки в тетрадях, дописывал формулы и предложения, помогая с домашними заданиями. Это было не совсем правильно — копаться в чужих вещах, — но он не хотел, чтобы у неё были проблемы в учебном плане. Пусть хоть где-то будет легче. Когда закончил, Майлз откинулся на спинку стула и просто наблюдал за ней. За тем, как она дышит, как во сне расслабилось её лицо, как лёгкая прядь волос упала на щёку. — «Какая же ты красивая, а когда спишь еще и милая…» — пронеслось в его голове. Он задумался и улыбнулся, а после сложил ладони в замок, и между ними мягко засветилось нечто — тихий свет, словно дыхание самого неба. Когда он раскрыл руки, в них лежала аккуратная маленькая коробочка. Красивая. Белая с серебристым узором. Совсем крохотная. Майлз достал чистый лист бумаги и аккуратно, ровным почерком, написал: «Ты сильная. Но даже сильным иногда нужен покой. Я рядом. Всегда. Даже если не могу сказать это вслух. Просто помни.» Он положил записку рядом с коробочкой, в изголовье её подушки, чтобы она увидела первой, когда проснётся. И только после этого Майлз покинул ее комнату, будто его там и не было. Он выпорхнул в окно и скрылся в ночном небе.