Глава 1. Большая Медведица

      — Мой господин недоволен!       О, неужели? Убейте Басти, а через триста лет достаньте из кургана и спросите, как настроение у берстонских господ — она без тени сомнения скажет, что те недовольны.       Юный писарь бежал по лестнице, все время оставаясь на ступеньку ниже, и даже так умудрялся возвышаться над Басти на полголовы. Хотя много усилий для этого не требовалось — она не могла похвастаться высоким ростом.       — Ему отвели место совсем не по статусу, — продолжал юноша. — Сын городского наместника будет стоять позади сопляка Верле!       Посади своего господина себе на плечи. Делов-то.       — Морис Верле — наш новый герольд и должен видеть всю церемонию вблизи. Что, если я сосватаю господину… — Басти напрочь забыла, как там его зовут. — …господину Кавенге-младшему одну из своих внучек? Это может его удовлетворить?       Писарь о чем-то задумался, а Басти отвлеклась, чтобы кивнуть в ответ на приветствие гвардейца, и упустила удачнейший момент для побега.       — Ваши внучки уже доросли до сватовства?       Ну каков дурачок. Не сообразил, что она шутит. Когда ее юмор оказывался недоступен подданным, Басти отпугивала их притворным гневом.       — Мне всего сорок четыре, за кого вы меня принимаете? За племенную корову?       Впрочем, именно так. Они думали, маленькая царица ссохнется на родильном ложе, и ее муж Томаш Гоздава будет править страной, а после его смерти — их старший сын. Басти крупно разочаровала берстонских господ дважды, а по мелочи — бессчетное число раз. Они редко заявляют об этом во весь голос, ведь владыка Томаш резал за такое языки. Он умер, но у нее есть шестеро взрослых детей, которые вступятся за мать.       Вступятся же?       Это не мысль — так, шепоток в голове. Никто не должен знать, какими вопросами задается царица Басти, какие сомнения мучают ее по ночам. Никто, кроме тех, для кого она — Басти и только потом — царица.       В ее глазах писарь слился с каменной стеной. Гвардеец весь подобрался, шагнул в сторону и сделал еще более бдительное лицо. Переступая порог уютной комнаты с камином, расположенной в середине Библиотечной башни, Басти оставляла свою корону за дверью. Дремлющий в кресле мужчина отрекся от владычьего обруча еще четверть века назад.       — Здравствуй, папа.       Господин Модвин чуть вздрогнул, ласково сощурился и снова обратил взгляд к стене.       Здравствуй, мама.       Та не проронила ни слова. Ее губы навсегда сжались в розовую линию. Сердце замерло под холстом внутри позолоченной рамы. Взгляд манил и пугал — у живых людей не бывает обсидиановых глаз. Глядя в их глубокую масляную черноту, Басти вспоминала детство.       Далекая родина, Хаггеда, какой она была сорок лет назад, осталась эхом птичьих песен, сладко тянущимся из глубины чащоб, кислым запахом яблок и прикосновением соленого ветра. Страна, которая всегда гордилась боевым прошлым, но стремилась к мирному будущему, отпустила свою корону в Берстонь — к бывшим врагам, превратившимся в вечных союзников.       Так на западе началась династия, не привязанная к одной фамилии — ведь на востоке и вовсе не носили фамилий. Прямая наследница этого союза, Басти, нашедшая здесь вторую родину и нового отца, спрашивала у взрослых, почему все так по-разному — и никак не могла взять в толк.       — Ты не помнишь, — спросила она теперь, — как зовут сына рольненского наместника?       — Гнац Кавенга.       — Да нет же, не самого наместника. Его отпрыска.       Беззвучно усмехнувшись, отец повторил:       — Гнац Кавенга.       — Ах, — протянула Басти, — вот оно что.       — Да, да. Назвал сына в честь себя. А ты дочь своей матери, потому вы с наместником и не в ладах — он самый «клятый берстонец» из всех наиболее клятых.       К востоку от границы люди живут племенами, а к западу — благородными и не очень фамилиями. «Так у нас повелось», — говорили берстонцы тогда, много лет назад, любопытной царевне Басти. Хаггедки посмеивались: «Только они могли додуматься давать имя семени». Мама считала, что эту слабость совсем не зазорно простить, поскольку берстонцы додумались также до родильных стульев, пороха и масляной живописи.       Строго глядящая с портрета царица Нерис ценила оба народа унии одинаково. Но до самой смерти ругалась лишь двумя выражениями: хаггедским словом «бáхшед» и присказкой «клятая Берстонь».       — Очень хороший портрет, — вздохнул отец. — В сумерках кажется, Нерис немного щурит глаза.       Он каждый день ждал вечера, чтобы лишний раз в этом убедиться. Мог бы поменяться местами с собственным изображением на холсте, вновь стать тем человеком, на чье плечо опирается царица Нерис, — именно так бы и поступил. Басти сбилась со счета, сколько невест предлагали отцу, овдовевшему рано, красивому и богатому. Он от всего отказался, остался верен ей — и маме, замершей на единственном своем портрете.       Размашистая надпись в нижнем углу холста гласила: «Работа г-жи Ветты Ольшанской, Бронт, 1150 год от Великой Засухи». Басти, которой было тогда тринадцать, в неуклюжей заботе о «стареющих» родителях сказала, что буквы стоило сделать еще крупнее — а сама спустя тридцать лет лишь на зрение и не жаловалась.       Она до сих пор видела Хаггеду, когда смотрела матери в глаза — темные, как остывшее горное стекло. Ткань ее широких рукавов ночной рекой струилась по плечам. Свет и тень в этих красках сплетались в безупречный узор, несмотря на то, что художнице приходилось работать второпях: в пятидесятом, после странного красного ливня, мама вдруг засобиралась на родину и привычно отмалчивалась в ответ на расспросы. Она быстро вернулась, привезла Басти в подарок пару обсидиановых украшений — значит, зачем-то ездила к племени маззанов, хозяевам горы по имени Шип — и вскоре заболела. Все лекари бронтской академии знали о недуге царицы Нерис, но ни один из них не нашел лекарства.       Басти досталась ее золотая корона и проклятый обсидиан. Люди знали, как называется этот камень, но забыли, откуда он такой берется.       Полгода назад, к юбилею правления царицы, Матушка Земля напомнила.       Старый берстонский город у подножия горы — сестры Шипа, как ее звали хаггедцы — стал общим курганом для своих жителей. Спустя полгода трава должна снова вырасти на могильном холме — так повелось, так земля показывает, что дух человека покинул ее. На пепельном кургане бывшей столицы не взошло ни ростка. Ветер поныне гладил только мертвую почву, камень и холодное черное стекло.       После того как белая гора взорвалась, Басти спросила: «Сколько погибло людей?» Ей ответили: «Мы не знаем. Их число невозможно подсчитать». Неужто даже примерно, возмутилась она, и старый казначей забормотал: «Примерно… По учетным книгам, которые вы ввели в шестьдесят третьем году… и которые неточны, ведь половина не платит налоги… а также списки не включают детей до десяти лет…»       В конце концов он назвал число, и Басти захотелось вернуться в прошлое, отменить закон об учете, полезный и нужный во всех прочих отношениях, лишь бы никогда не слышать этого числа.       Она так и не выяснила, зачем мама ездила в долину Шипа, что там произошло и почему с тех пор маззанов никто не видел, но теперь знала: хаггедская гора тоже спит. Ее пробуждение — вопрос времени.       А времени оставалось мало, потому что кончалось терпение Матери матерей.       Существовало предание о том, как она разгневалась на одного из первых своих детей — весьма поучительная история о последствиях злоупотребления властью. Первенцами Земли были гиганты, от которых достались людям в наследство горы, моря и луна. Самым большим, самым сильным из них оказался крылатый Солнышко, и его неуемная жажда привела мир к Великой Засухе. Он был, конечно, наказан, этот ужасный Первенец — проклят матерью и в конце концов убит сестрой. Его полнокровное тело подарило пустоши новую жизнь, а Матушка простила свое дитя и вернула на небо. Только первоначальный гнев ее оказался так силен, что пустил в землю крепкие, сильные корни. Вместе с растениями, животными и людьми — все люди когда-то рождались колдунами — на свет появились особые колдовские деревья.       Старая ольха, высокая сосна и плакучая ива напоминали о новом начале времен. На портрете царицы Нерис их золотые корни сплетались в обруч, а кроны из жадеита становились зубцами тяжелой короны. Среди ветвей замерли ясеневые звери и птицы, а под стволами сияли три кровавых рубина — символы беспощадного материнского гнева.       Царица Басти готовилась надеть и снять эту корону в последний раз. Чтобы стать легендой, история должна повториться. Она начала повторяться, и Басти совсем не нравилось быть ее героиней.       Ольха, сосна и ива переливались золотом и зеленью на дрожащем свету. Настоящие корни трех этих деревьев, оформленные в резные амулеты, прятались в изнанке царицыного воротника. Басти не снимала их, потому что, в отличие от короны, вовсе не собиралась отдавать.       По крайней мере, никому из живых людей.       Берстонские господа уже дали понять, что недовольны завтрашним отречением — как были бы недовольны, правь Басти еще триста лет. Но если сейчас она не исполнит задуманное, трехсот лет у них не будет. Поэтому большой зал уже прибрали к церемонии, а на этаже между ним и комнатой с портретом достали из пыльного ящика обруч берстонских владык.       Жаль, Басти с Томашем так и не заказали совместный портрет. Она отдыхала только во время сна и еды, а муж все свободное время проводил в лесах.       — Я уезжаю охотиться, — сказала Басти. — Хочешь со мной?       — Охотиться? — удивленно спросил отец. — Сейчас?       — В моем случае — сейчас или никогда.       — Эх. Извини, но в моем случае — второе.       — А насчет церемонии не передумал?       — Нет, — сказал господин Модвин и устало прикрыл глаза. — Я пропущу ее. На всякий случай. Если кто-то опять захочет вручить мне серебряный обруч, пускай запыхается на лестнице.       — Да не так уж она и крута.       — Много ты понимаешь, ребенок.       Басти знала, что он улыбается под седой бородой, и не смогла сдержать ответной улыбки.       — Кстати, Марцел привез детей.       — Правда? Бедная моя спина.       Точно, подумала Басти, бедная. Чтобы лестницы не превратились в испытания, надо надеть под охотничий костюм лечебный пояс.       — Всех привез, — продолжала она, перейдя на родной язык. — И законных, и незаконных. Не уверена, это шаг навстречу миру или мятежу.       Господин Модвин пожал плечами и ответил тоже по-хаггедски:       — Может, ни то, ни другое. Может, он просто привез детей.       Но Басти пусть немного, да понимала своего сына: царевич Марцел Гоздава никогда ничего не делал просто так.       — Поговоришь с ним? Тебя он хотя бы слышит.       — Поговорю. — Отец покашлял в кулак и снова посмотрел на маму. — Хороший портрет. Как грустно, что с ним нельзя поговорить. Тут можно и поспорить. Спускаясь по лестнице, Басти вспоминала, как нарядная мать с портрета навещала ее во снах и требовала внуков, будто утроба — налоговая контора, которая должна регулярно предоставлять отчеты. Приходилось пить травы, чтобы спокойно выспаться. Травы и секс — такой они с мужем придумали рецепт.       Басти, первая и единственная дочь своей матери, родила шестерых детей — предостаточно, чтобы укрепить династию. Хаггеда неизменно радовалась царевнам, Берстонь приходила в опасное возбуждение, когда у владыки с владычицей получались сыновья. Она рожала, как мог бы, наверное, рожать мужчина: стиснув зубы и строго по расписанию. Больше всего мучений вышло у нее с младшими, близнецами, и после них Басти решила — ну все. Томаш сказал: «Как хочешь». Отец сказал: «Наконец-то», — и насовсем удалился от дел.       Библиотечная башня, украшение бронтской крепости, стала надежным убежищем бывшему владыке. Басти не приходилось рассчитывать на такую роскошь — сейчас отречение не принесет покоя ни ей, ни двум народам, которым этой зимой предстоит голодать.       Но другого выхода нет.       На нижней площадке лестницы пахло мытьем полов. На всякий случай проверив, не скользят ли подошвы, Басти направилась дальше по узкому проходу. Вскоре ее позвали из-за плеча: «Моя госпожа!» — и она обернулась с дежурной вежливой улыбкой. В свете единственной лампы блеснула знакомая залысина.       — Мятка! — воскликнула Басти, жестом прервав поклон любимого повара. — Ну что, готовишься?       Он одернул полы жилета и слегка сдвинул черные брови.       — К застолью моей госпожи или...       — К застолью.       — Всегда готов. Иду стеречь мороженую голубику. А то по дороге из погреба половина пропадет.       Значит, им по пути, пусть и совсем ненадолго. Басти улыбнулась шире и гораздо искреннее. Мятка ответил тем же. Он был мужчина крупный, слегка сонный с виду, с добрыми карими глазами — такой человек не может приготовить невкусно.       — А будет овсяный суп? — уже на ходу поинтересовалась Басти.       — На фазаньем бульоне, как вы любите.       — Балуешь ты нас, Мятка.       — Стараюсь, госпожа.       Он по обыкновению растворился в пространстве, как сахар в кипятке, и третья улыбка Басти оказалась обращенной в пустоту. Вот что значит, наверное, быть человеком на портрете.       В мгновение одиночества — если кто-то и видел сейчас царицу Басти, она об этом не знала и не хотела знать — вдруг вспомнилась Вермара. Амулеты на шее потяжелели. Каждый из них наделял своих владелиц способностью призвать гнев Матушки, ее стада и стаи, на головы врагов — а владельцев быстро сводил с ума и в могилу. Три Корня в одних руках давали власть даже над человеческой волей. В Хаггеде говорят, колдуны не бывают одиноки, но с этой силой, слыша мысли восставших горожан и последние удары их сердец, Басти чувствовала глубокое одиночество.       И все же не она одна пережила день вермарского бунта. Бесстрашные иш’тарзы, дочери смерти, шли по ее кровавым следам. Не имея сестер, Басти всегда полагалась на боевых подруг, но за прошедшие годы по-настоящему сблизилась только с одной из них.       — Странная ты, — сказала Назин, мотая на палец завязки мешочка с порохом. — В лесу проводишь последнюю ночь своего царствования.       Колдуны-конюшата уже оседлали двух кобыл и куда-то попрятались — только по торчащим из денников мохнатым ушам, всегда повернутым в ту же сторону, куда лошадь смотрит, не составляло труда догадаться, что за тобой наблюдают. Басти бросила в чистое ведро пару монет, и те звякнули, скрадывая чей-то радостный писк.       — Что же еще мне делать? — Она пожала плечами. — Все равно не усну. А так, может, добуду кого-нибудь для ужина с детьми.       За что берстонские господа ее точно не осудят, так это за маленький пир в неурожайный год. Надо еще умудриться приготовить мясо вовремя, но на кухне, как обычно, такой способ найдут.       — Твой повар будет счастлив, — усмехнулась Назин.       — Разве Мятка бывает несчастлив?       — Бывает. — Иш’тарза отбросила на спину светлые волосы, заплетенные в косы над виском. — Когда ты отворачиваешься.       Басти отвернулась, чтобы поправить стремя, которое не требовалось поправлять, и подумала: вдруг бывает наоборот? Может, ее дети улыбаются, пока она не видит?       С другой стороны, всей семье приходится тяжело. В прошлый раз они собирались вместе, когда поминали Томаша. Сейчас тоже совершенно не до веселья, но дети пока еще не знают, почему.       Прикрепляя к седлу начищенную до блеска ручницу, Назин спросила:       — Мы едем только вдвоем?       Басти примерилась к весу кабаньего копья. Косой солнечный луч, перо легендарной птицы, мягко скользнул по острию.       — Я звала отца, но он отказался.       — А почему не сына?       — Которого?       — Гаскара.       — А почему я должна была позвать Гаскара?       — Он же охоч до охоты.       Устроившись в седле, Басти вздохнула.       — Его жене вот-вот рожать, — сказала она, добавив мысленно: вряд ли эта бледная немочь доносит дитя до срока. — Смотрю на них и удивляюсь: вечно ссорятся и не могут друг от друга отлипнуть. Не понимаю я такой любви.       — Я тоже.       Они с Назин переглянулись и пустили кобыл быстрым шагом. Фиалка, пегая трехлетка у Басти под седлом, шла достаточно ровно, чтобы оправдать жалование конюшего. Марцел, кажется, уже успел с ним повздорить, а Гаскар… Бедный мальчик. Вот ведь не повезло.       — Женился бы… не знаю… например, на тебе, — проворчала Басти. Назин, ее ровесница, коротко рассмеялась где-то позади. — Ты тоже хороша собой, но не притащишь дядьев и братьев, которые потребуют должностей или землю. В эту ловушку угодили оба моих старших сына. Ришан ушел в другую крайность — взял одинокую сироту. Ты ее хоть раз видела?       — На свадьбе. Очень красивая, очень странная девица.       — Вот именно. И все-таки я это допустила. Уважала выбор сыновей. Дочек не принуждала к замужеству: Хаттуса и так пошла за кого следовало, а Талис… Ну, ты знаешь Талис. — Басти сунула пальцы под мех шапки, поправляя выбившуюся прядь. — Я же люблю своих детей. Думаю об их счастье. Как так вышло, что теперь они все несчастны?       — За исключением Ксанат.       — Ах, Ксанат! Она — всегда исключение.       Покинув крепость и город самым коротким путем, две всадницы направились к бронтскому лесу; скорее, галопом — на запад, в располосованный облаками закат.       Миновали дни царской охоты владыки Томаша, когда с ним выезжала половина двора. Госпожа Басти просто решила прогуляться с подругой и заодно кого-нибудь убить. В сегодняшней Берстони женщина с оружием перестала быть редкостью, хотя с последней войны прошло уже сорок лет. Все три дочери царицы обучены фехтовальному искусству — ей ли не знать, что этот навык может пригодиться в самый неожиданный момент. Как в Вермаре — среди людей, недовольных тем, что Басти не отступила в сторону, когда она еще даже не приступала.       Однако нынче плести заговоры слишком опасно, ведь в случае провала изменникам некуда бежать. Нет другой страны, кроме унии, — по крайней мере, в обозримом пространстве. Люди с наделами на побережье и хорошим воображением строят себе корабли. За этими людьми, учит Басти свою наследницу, нужно смотреть внимательно — вот, господа Кавенги как раз из таких.       То есть не учит — уже научила, чему смогла. Время для материнских наставлений прошло. Теперь молодой царице предстоит усваивать жизненные уроки. Что же до царицы старой…       — Признавайся, — шутливо потребовала Назин, — зачем мы здесь на самом деле?       Басти молча улыбнулась и подняла взгляд к верхушкам дубов, уткнувшимся в темнеющее небо. Усваивая свои уроки, она совершила не меньше ошибок, чем звезд горело среди ветвей, и не имела права ошибиться снова. Мамы нет очень давно, с ней больше не посоветоваться — она придет лишь тогда, когда посчитает нужным. Так что Басти пришла сюда, под сень высоких деревьев, чтобы задать вопрос Матери матерей.       А иш’тарзе Назин, которая привыкла к скрытности своей царицы, она сказала:       — Мы здесь, чтобы разогреть косточки. Познакомиться с новыми лошадьми.       — Хорошо. И каков наш план?       — Найдем хранителя этого леса и спросим, кого ему не жалко отдать.       — Даже не поколдуем? Не «побудем сперва добычей»? В чем тогда интерес?       — Ой, перестань, — беззлобно буркнула Басти, спешившись, — у нас не так много времени.       Она сделала несколько шагов в сторону от тропы, встала на колено и стянула перчатку. На указательном пальце еще осталось пятно чернил, которыми Басти вносила правки в акт об отречении. Формулировки важны, как никогда: этот документ — будущее семьи. Есть еще несколько бумаг, имеющих значение, но о них лучше не думать, не дразнить судьбу. Защищая династию, приходится пачкать руки — хорошо, если только чернилами и песком.       Басти взяла в ладонь комок стылой земли, недавно изрытой крупным зверем, поднесла руку ко лбу, потом задержала у груди. Колдовские Корни тянулись к сердцу, норовили его оплести, подтолкнуть на зов древней жестокой силы. Но Басти сделала вдох и опустила кулак к животу. Лес и без того знает, что она здесь.       — Сестра всех сестер, Мать матерей… — Блестящая застежка на плаще запотела от шепота. — Я жду нового знака. Верен ли избранный путь? Смогу ли…       — Я уже вижу следы.       Басти обернулась. Назин подцепила ногтем надорванную дубовую кору и кивком указала в глубину чащи. Оттуда пахло сыростью и холодом, как из тюрьмы. Где-то рядом бродил секач, который метил клыками деревья вдоль невидимых стен, — преступник, считающий дни до казни.       Назин зарядила ручницу и пошла впереди, высматривая место для засады. Басти же предстояло выбрать, где именно зверь умрет. Его тяжелый дух уже висел в воздухе потаенным страхом и предвкушением. Наконечник копья клонился к болотистой почве, жаждущий напиться крови. Вода — кровь земли, так говорят предания. Слушая шаги, Басти надеялась разобрать в них слова, пока вдалеке не всхрапнул секач.       Она заметила среди деревьев тень. Коротко свистнула, подавая сигнал. Дождалась ответа. Потом перехватила копье пониже, тупым концом уткнула в бедро, топнула ногой и крикнула:       — А-ач!       Изменив очертания, тень моргнула. Пара дюжин людских шагов, и все будет кончено. Его одиночество, его голод ведут зверя туда, где он примет последний бой. Басти топнула опять, вызвала секача на себя, и он, опустив клыкастую морду, успел разогнаться, прежде чем прогремел выстрел.       Назин целилась в голову, но попала куда-то за ребра. Выругалась, побежала подстраховать. Басти видела ее краем глаза — мазок светлой краски на темном лесном холсте. Время почти замерло. Копье казалось легким — как любое другое оружие в миг перед сильным ударом.       Раненый, дико ревущий от боли кабан несся под ноги Басти. Она хотела шагнуть в сторону, дать ему промахнуться и упасть, а потом добить, вовсе ничем не рискуя, но царица должна помнить: Хаггеда встречает противника лицом к лицу. К тому же, риск невелик — с верной Назин за спиной…       Ах, точно, подумала Басти. Бедная, бедная спина.       — Мощная штука, конечно, — встряхнув ручницу, сказала Назин, — только пока с ней сладишь… Лучше уж старый добрый лук.       Она еще и до этого что-то говорила, но Басти не расслышала. Секач храпел, вырывая копье из рук, кровь шумела в ушах, а потом ее собственный голос тихонько вздрогнул:       — Бахшед…       — Что такое? Прекрасный чистый удар.       — Я забыла надеть утягивающий пояс.       Назин моргнула и произнесла:       — Ой.       — Ой-ей.       — Ехать сможешь?       — Придется Фиалке лечь, чтобы я на нее забралась.       Та возражать не станет. Славная лошадка. С такой нетрудно сладить и без колдовства.       Пока Назин пристраивала добычу, тащить волоком, Басти перечисляла про себя, с чем сейчас сладить будет гораздо труднее. Как преклонять колено, когда болит поясница? Как брать на руки внуков? Как обнимать своих высоченных детей? Найдя временную опору в кабаньем копье, Басти смотрела в остекленевший глаз секача. Может быть, это и есть ответ на ее вопрос? Ты надорвешься, но справишься.       Что же, она согласна. Лишь бы все удалось.       Обратная дорога заняла столько времени, что туша имела шанс протухнуть. Зато на подъезде к малым воротам крепости почти отпустило спину. Басти почувствовала это, рискнув привстать в стременах — узнать, что там за оживление у ворот больших. Прибыл какой-то Гоздава: цвета, размах… Вторя мыслям царицы, Назин предположила:       — Неужели Ришан?       — Хорошо бы. А то еще опоздает.       Басти сама подзадержалась — полдень, а она до сих пор не в золоте и парче. Кто-то бежал по галерее внутреннего двора, часто стуча каблуками: близилось время начала сегодняшней церемонии. Пока слуги, кряхтя, тащили секача на разделку, охотницы степенно следовали за поломоем, суетливо подтирающим красные капли. Когда Басти тоже прошла мимо широкой лестницы вверх, Назин слегка удивилась.       — Я на кухню. А ты?       — Переодеваться.       Она осмотрела царицыны шаровары, облепленные шерстью и опавшей хвоей.       — Иди как есть. Тогда твое имя точно останется в веках.       — Царица Басти по прозвищу Грязнуля? Звучит! Напиши книжку с советами для придворных модниц.       Поломой пропустил крошечный темный мазок. Убрав его подошвой, иш’тарза ответила:       — Я бы не стала советовать никому, кроме тебя. Но ты никогда не просишь.       Басти усмехнулась и вскоре махнула Назин рукой. Завтра их отношения будут уже другими. Обыкновенные женщины спрашивают мнения подруг. У цариц есть для этого специально обученные люди.       Все они собирались в большом зале, ожидая, когда смогут вцепиться зубами в свежее мясо, заново поделить влияние между собой. Путь туда вел сквозь просторный цветной коридор — галерею полотнищ с геральдической вышивкой, перемежающихся портретами. В старину благородные господа берстонцы, властители и судьи на своей земле, вешали колдунов любого пола и возраста, но упорно продолжали рисовать на стягах истинно колдовских зверей. Все люди когда-то рождались одаренными Матушкой, а корни — топчи, выкорчевывай — не изведешь.       — Госпожа Басти, — произнес в поклоне возникший за поворотом старик, — вы откуда?       — Я из лесу. Не говорите ловчему.       Он сощурился.       — Голодны?       — Вряд ли в меня сейчас хоть что-нибудь полезет, — вздохнула Басти; стоило чуть ускорить шаг, опять прихватило спину. — А у вас есть еда?       — Полные карманы. — И правда: янтарная россыпь леденцов. — За полдня раздам. Если не внукам, так мальчишкам.       «Мальчишками» главный стряпчий звал всех своих подчиненных — от уличных законников до секретарей верховного суда. Человек этот одевался как торговец тканями, в шестьдесят с лишним кланялся как юный аристократ, но хохотал, пил брагу и трудился как батрак — в соответствии с происхождением. За это царица Басти бесконечно ценила своего главного стряпчего — и еще за то, что он стал добрым свекром ее старшей дочери Хаттусе.       Жженый сахар приятно хрустнул на зубах.       — Спасибо, — сказала Басти и обхватила толстый парчовый локоть старика. — Вашим мальчишкам тоже сердечная благодарность за терпение. А чем заняты наши внуки?       — Громят новые комнаты, — ответил он, легонько похлопав ее по руке. — Будьте спокойны, госпожа. Владыка-стряпчий — именно то, что нынче нужно унии. Я говорю так не потому, что Ян — мой сын.       Найдя опору для ходьбы в крепком высоком собеседнике, Басти почувствовала некоторое облегчение.       — Вы правы. Могло и не быть нашей унии, но владыка Отто Тильбе все устроил как стряпчий. Его правда звали Рябым? — спросила она, взяв еще один леденец. — Мне трудно вспомнить, как он выглядел, а по портрету не скажешь.       Старый Лис улыбнулся, сморщив рыжие пятна, которые остались на память от веснушек.       — Портреты — как свидетели. Вечно недоговаривают.       В самом деле, подумала Басти, эти обсидиановые глаза.       — И опять вы правы, мастер Венцель. — Он поклонился. — Еще увидимся.       Если, конечно, спину не скрутит окончательно, пока Басти будет переодеваться.       Она всегда внимательно относилась к своей внешности, потому что в отсутствие короны одежда не позволяет окружающим забыть, с кем они говорят. Когда спадает одежда, что остается? Кожа, мясо да кости. Обыкновенная женщина. Томаш знал это лучше всех, поэтому Басти слегка побаивалась мужа, покуда он не умер; его роскошные наряды, слишком короткие для сыновей, перешли по наследству брату-близнецу.       Она взялась за ручку двери, за которой ждала обставленная зеркалами комната. Поясница совсем разнылась. К счастью, это не навсегда. Ведь в конце концов кожа и мясо тоже спадают. Да и кости не вечны. Наверное, поэтому люди решили освоить металл.       У кого нынче на поясе ключи от сокровищницы? Пора посылать за короной.       Басти открыла дверь и сразу же нашла взглядом повод для улыбки.       — Здравствуй, моя хорошая.       — Мама, — вежливо отозвалась Хаттуса, вырвавшись из цепких лапок прислуги, приняла протянутую руку и добавила шепотом: — За что ты так со мной?       Они обнялись, и заколотый сбоку пышный красный подол пригладил оторочку длинного плаща.       Похожий разговор имел место уже по меньшей мере трижды: всякий раз, как Хаттуса разрешалась от бремени. «Смотри, — повторяла она собравшимся у родильного ложа, сияющая от пота и счастья, — смотри». Когда становишься матерью, первые несколько дней не глядишь никому в глаза — видишь только одно личико, крохотное, заспанное, недовольное всем на свете. Басти удалось прожить это время лишь раз, со старшей дочерью, а ей повезло быть с каждым из своих детей. Поэтому Хаттуса боялась становиться царицей, матерью сотен и тысяч разновозрастных незнакомцев: тяжело постоянно заглядывать всем в глаза. Но кроме материнства династия требует супружества, и за восемь лет брак наследницы, пожалуй, окреп достаточно, чтобы выдержать пытку совместным правлением.       Да и Басти уже все окончательно решила: нет никакого смысла поддерживать пустой разговор.       — Как обстановка? — спросила она, расстегнув плащ.       — Если ты про Марцела, то как всегда.       — Не только про Марцела.       — Ах, — произнесла Хаттуса и с задумчивым видом прикусила губу. — Ну, Талис оделась к битве и скрежещет зубами. У Гаскара опять нелады с женой. Ксанат немного поправилась, а Ришан… Понятия не имею, где он.       — Кто же тогда приехал в полдень?       — Тетя Рагна.       Басти закатила глаза. На берстонских правителях точно лежало, раскинув ленивые щупальца, проклятие одной фамилии. При владыке Отто Тильбе вездесущи были его заклятые друзья, алчные до денег и власти Корсахи. Теперь в кого ни ткни пальцем, даже в саму Басти, — попадешь в Гоздаву.       — Не подпускай Рагну к девочкам. Плохому научит.       — Еще чего, — фыркнула Хаттуса, расправив плечи. — Своими внуками пусть занимается.       Вот как надо с Гоздавами: ставить их на место. От распущенной «тети Греты» всех наконец избавило извержение белой горы — нехорошо так думать, но Басти на пятом десятке решила себе позволить; «тетя Рагна» отметилась, родив ублюдка от женатого палача. Попила царской крови вся эта благородная шайка, и бесполезно жаловаться — свекор лишь подслеповато щурился и усмехался в ответ. Он и поныне такой, господин Збинек Гоздава: однорукий старец, который сотрясает стены, когда хохочет.       Когда-то он научил Басти песенке виноделов про солнцеву дань — дети гетмана родились и выросли в Сааргете, древней крепости на страже знаменитых виноградников. Батраки верят: огненный Первенец пьет все, что испаряется из бочек, — то есть едва ли не каждую пятую каплю. Кому угодно подурнеет от такого количества вина. В песне поется: однажды Солнышко пресытится и срыгнет все лишнее, оросив землю кроваво-красным дождем.       Тридцать лет назад это случилось. Жуткий ливень побил посевы, влил в головы странные голоса. Но никто не распознал в нем первое предупреждение, а Басти за время правления дотянула до последнего.       Теперь ее одетая к коронации старшая дочь, спохватившись, выдернула булавку из подола.       — Почему красный? — поинтересовалась Басти.       — Папа говорил, мне идет. — По-матерински внимательная к острым предметам Хаттуса воткнула булавку в подушечку, лежащую в открытой швейной шкатулке, и опустила крышку. Одна служанка тут же набросилась на незаконченную прическу царевны — волнистые каштановые локоны, на затылке сплетенные, чтобы поддержать корону, — другая зашептала на ухо, стреляя взглядом в сторону ширмы, на которой грустил висельником черный расшитый кафтан. Вспомнив о нем, Хаттуса обратилась к Басти через зеркало: — А это… Прости, ты не оставила распоряжений насчет своего наряда, и у меня не было времени с тобой посоветоваться, так что…       — Привыкай. — Выбор верный: царица, как истинная хаггедка, всегда предпочитала темное. Она щелкнула пальцами, и маленькая шептунья — тоже из компаньонок дочери, не швея — принялась помогать Басти переодеться так, чтобы не наклоняться. Теперь она разглядела в углу комнаты еще девушку, в сером платье, которая стоя дремала над подносом с засахаренными фруктами. — А где же мастерицы?       — Яну подшивают воротник.       — Всем цехом, что ли?       Хаттуса улыбнулась, хотела ответить, но вдруг распахнулась дверь. Шепчущая служанка присела в поклоне и произнесла чуть слышно:       — Госпожа Талис…       — Царевна. — Она перешагнула порог, так и не дождавшись, пока тот всосется в пол. — Где же ваши хваленые берстонские манеры?       Талис и Хаттуса, две самые непохожие сестры на свете, взглянули друг на друга, и старшая царевна сказала:       — Пойду ускорю дело.       За ней увязалась шептунья. Другая служанка замешкалась, не получив указаний; проснулась та, что с фруктами. Басти ее позвала. Вдруг стало очень тесно, хотя зеркала создавали иллюзию бесконечности комнаты.       Девушка дождалась, когда Басти возьмет с подноса кусочек яблока, и посторонилась, подав хороший пример: царевна Талис не терпела препятствий на своем пути. Небрежно отбросив назад белые волосы, прихваченные в косы над высоким лбом, она исполнила короткий мужской поклон, а потом нехотя ответила на объятие. От него стало немного больно, и не только спине. Долговязая Талис всегда отличалась худобой — помимо горячего нрава и ледяной бледности, с рождения покрывающей даже радужки узких глаз. Басти предложила:       — Поешь сладенького.       — Не хочу.       Они остались наедине в выжженном морозом пространстве — Талис прогнала служанок и сама взяла тканый пояс, чтобы повязать поверх царицыного кафтана.       — Можно пониже, — сказала Басти, переплетая наскоро свой простенький пучок.       — Я знаю. — Опоясав ее, Талис вынула из-за пазухи мешочек для украшений и застегнула на бедрах Басти цепочку из горного стекла. — Повезло тебе, что я здесь. Эти берстонки все позорно криворукие.       — Ну, не все. — Поблагодарив дочь кивком, Басти взяла из шкатулки острый крючок и вспорола стежки на воротнике потной рубашки, в которой ездила в лес. — Та, что с подносом, — хаггедка, просто любит носить платья, как твоя сестра.       Талис презрительно хмыкнула, не прекращая наблюдать за матерью. Басти достала амулеты через потайной шов, надела их на шею, под нарядный кафтан, и прямо на себе подшила шнурки к ткани забытой в иголке ниткой.       — Ты каждый раз это делаешь? — спросила Талис.       — Каждый раз.       — И их тоже отдашь?       Басти снова поправила волосы. Она знала: этот вопрос обязательно кто-нибудь задаст, но так и не придумала, что отвечать.       — Увидишь.       Она могла бы сказать правду. Однако эта мысль пришла в голову уже после того, как Талис вновь поджала губы: ей не угодишь. Впрочем, ждать правды недолго. Басти все объяснит, как только отречется.       — Никак не возьму в толк, — процедила Талис, выходя из комнаты, — ты родила шестерых детей, чтобы в конце концов без выдумки короновать самую старшую?       — Я родила шестерых детей, чтобы исполнить возложенный на меня долг, — ответила Басти. Дочка скривилась. Все равно что смотреться в заиндевевшее зеркало. — Хаттуса понимает, о чем речь. Поэтому я короную ее.       — Я тоже понимаю, что такое долг, матушка. Я знаю, что женщина, если выходит замуж, должна хранить верность своему супругу.       Басти не собиралась улыбаться, но губы дрогнули — отчасти она заслужила этот острый укол.       Сама Талис пробыла замужем всего одну ночь и никак не могла примириться с последствиями, главное из которых уже умело говорить. Хотя Басти не знала наверняка, так ли это, потому что ни разу его не видела — Талис принципиально держала сына подальше от остальной семьи.       — Госпожа Батенс, — произнес вышедший им навстречу красивый человек в дублете с безупречно стоячим воротником, по-берстонски учтиво приветствуя царевну.       Она, не подающая мужчинам руки, бросила только:— Привет, Хорева.       Сдерживая усмешку, Ян посмотрел на Басти. Она слегка покачала головой и протянула зятю, почти владыке, левую ладонь для поцелуя. Со дня собственной свадьбы муж Хаттусы впервые оделся так роскошно, выросший в простоте и строгости стряпницкой конторы — единственный родной мальчишка Старого Лиса, его сын от счастливого брака с берстонской госпожой.       — И даже сапоги, — заметила Басти.       Ян пожал плечами.       — Мне сказали, явиться на коронацию в ботинках — совершить преступление против чувства прекрасного.       — Кто сказал? — полюбопытствовала Талис. — Кто у нас так хорошо разбирается в коронациях?       На приятном лице Яна Хоревы возникло загадочное выражение: так играют на сцене средние актеры, которым сверхдетально прописали роль.       — Ваш покойный отец, — ответил он. — Это было давно. Кстати, как поживает Ярна?       — Она... — Талис осеклась и сдвинула белесые брови. — Не твое дело.       — Верно. Она моя сестра, которая игнорирует письма.       Талис, похоже, скрежетнула зубами. Басти взглянула на круглые носки своей чистой обуви, а потом влево, на стену. С холста, которому не нашлось места в большом геральдическом коридоре, хитро смотрела девушка в золоченой раме — широкоплечая, но худая, лицо лопатой. Внебрачной дочке Томаша достался отцовский взгляд и приданое — такое, что женихи могли спокойно закрыть глаза на портрет. Она прислала его в столицу вместе с новостью о разводе и назвала причиной неверность молодого мужа. Томаш и Басти грустно смеялись, читая то письмо: они всегда умели оценить шутку судьбы.       «Уже не до смеха?» — будто бы спрашивал самый честный портрет в коллекции бронтской крепости. Если отвечать так же честно, стоило сказать: «Совсем. Давно. Проклятье, это вообще никогда не было смешно!» — но Басти редко тянуло на откровенность. Даже с портретами. Не то что с живыми людьми.       Однако молчание становилось неловким, и Басти сказала:       — Может, твоя сестра в обиде, что ты так и не довез детей до родового гнезда. Мне правда жаль, что пришлось прервать ваше с Хаттусой путешествие.       Если с кем и говорить искренне, так со стряпчим. В крайнем случае можно и с палачом.       — Ярну, пожалуй, меньше всех заботит наше родовое гнездо, — с тем же неопределенным чувством ответил зять, но потом вполне однозначно улыбнулся. — Ничего страшного, госпожа. Надеюсь, все впереди.       Басти кивнула и предпочла сменить тему.       — Почему ты еще не в зале? Прячешься от поздравлений?       — Ищу жену. Кажется, мы разминулись.       Талис буркнула:       — Обернись.       Теперь и Басти увидела дочь — да не одну; Хаттуса осторожно несла вверх по лестнице свой длинный подол, а Ксанат, в талии перевязанная тремя ремнями, — по-царски украшенный сундучок.       Ну конечно. Корона. Басти так никого и не послала за ней. Ксанат просеменила к ближайшему подоконнику, будто боясь расплескать содержимое сундучка, оставила его на свету и, поманив за собой остывающий лучик солнца, подбежала обняться. Она с детства такая, прозорливая, шустрая: порой выполняла задания прежде, чем их давали учителя — подсматривала в тетради братьев и сестер. И часто ошибалась, потому что списывала только вопросы, предпочитая искать ответы самой.       — Мама, — игриво протянула она, отстранившись и погладив толстую косу, — на каком языке ты думаешь?       — Интересный вопрос, — усмехнулась Басти, отряхивая сзади кафтан дочери — той недавно исполнилось двадцать, она уже стала матерью, но это ничуть не мешало принять немного заботы. — А что?       — Мы с Талис поспорили...       — Это ты поспорила, — донеслось из-за плеча.       Черные глаза Ксанат сузились от улыбки. Басти еще мгновение подумала над ответом.       — На хаггедском, — сказала она, слегка удивившись собственному выводу. — Да, чаще всего на хаггедском.       — Ну вот! — Взяв Басти за руку, младшая царевна повела всех к окну. — Удачно мы встретились. Я искала тебя наверху, а ты была в оружейной!       Сундучок оказался не заперт; свет заиграл на золоте и камнях. Примеряясь к короне — как бы надеть ее так, чтоб оставить поменьше следов от пальцев? — Басти переспросила:       — В оружейной?       — Ну, комната с зеркалами. — Ксанат достала свое — маленькое, продолговатое — из рукава. — А, я же не рассказывала! У нас с мужем такая шутка. Когда красивая женщина смотрит в зеркало, она видит свои морщины. А мудрая видит трещины в стекле. Будущие острые края.       В этот раз отражение улыбнулось царице Басти без всякой натяжки.       — Ты точно думаешь по-хаггедски.       — А вот и нет. — Ксанат прищурилась, будто сияние короны ее слепило. — Хорошо держится?       — Это неважно. Все равно скоро снимать.       Царевна ойкнула.       — Я не хотела… то есть…       — Я знаю. — Басти вернула зеркало и погладила дочь по плечу; от шершавой ткани пахло цветами и травами. Она вся как маленький праздник, младшая царевна Ксанат. Ее имя на хаггедском означает «сирень». — Шиаф, милая. Ты как всегда кстати. А с кем твоя малышка?       — Со всеми прочими, — встряла Талис. — Зря тревожишься, матушка. Здесь всегда было предостаточно нянек.       Басти обернулась, но не стала отвечать. О чем-то шептались в сторонке Хаттуса и Ян; наконец он коснулся тонкого шрама на подбородке царевны, однажды в детстве больно упавшей с лестницы, и склонил голову, чтобы поцеловать.       — Выше нос, жена.       Басти отвела взгляд — не от смущения, а от досады: как же порой вдове не хватает этих слов. Посмотрела на дочерей: Ксанат пихнула Талис под локоть, и та цокнула, а потом сестры взялись под руки и направились в сторону зала.       — Я шел через восточное крыло, — уже немного громче заговорил Ян. — Судя по звукам, там кто-то бегает по потолку.       — Дай малышам повеселиться, — ответила Хаттуса, — они давно не видели братьев и сестер. — Она тяжело вздохнула. — Я вот со своими тоже давно не виделась. Но мы уже взрослые. Нам больше не весело.       Ксанат прошипела из глубины коридора:       — Ну Талис! Можешь сделать другое лицо?       — Это просто мое лицо. Ничего не могу поделать. Даже лекари не смогли.       Подобрав красный подол, Хаттуса вздохнула снова, кивнула мужу и поспешила догнать сестер.       — Девочки…       Глядя ей вслед, Басти покачала головой, и они с Яном оба посерьезнели.       — В восточное крыло ты ходил за тем, о чем я думаю?       Он кивнул и снял с пояса непримечательный футляр для бумаг.       — Здесь все.       — Разумеется, — ответила она, чинно сложив руки так, чтобы скрыть футляр. Знакомый гул голосов, ожидающий за поворотом, всегда вызывал желание принять защитную стойку. — Надеюсь на твою выдержку. Они долгое время грезили этим днем, но теперь обязательно растеряются.       Ян подхватил Басти под выставленный в сторону локоть.       — Вы имеете в виду свою семью или нашу доблестную аристократию?       — Ах, где эта тонкая грань?..       Они — пока что царица, еще не владыка, два центральных звена тяжелой заградительной цепи — своим появлением вызвали краткое затишье среди собравшихся в геральдическом коридоре. Здесь ждали те, кто меньше всех удивился решению Басти; те, кто сделал возможным его осуществление. Приветствуя ее, они склонили головы и перед Яном Хоревой, с которым еще вчера играли в карты и били по рукам.       Басти скосила глаза и подмигнула ему. Она могла сомневаться во всем и всех, кроме зятя, понимающего ее с полуслова; даже разница в возрасте между ними немного меньше, чем у него с Хаттусой.       Она, почти царица, стояла в кругу наиболее полезных придворных, делилась с ними — и с сестрами заодно — впечатлениями из поездки по Берстони. Внимательнее всех, будто принимая зачет, слушал мастер-учитель Мелих, который в этой поездке сопровождал наследницу и ее детей, своих благодарных юных учеников.       Басти очень ценила его, незаменимого человека, знающего ответы на все детские «почему». Однажды она захотела рассказать внукам сказку, но вдруг поняла, что знает только такие, где кого-нибудь съедают в конце. И поинтересовалась у мастера-учителя: может, есть что-то более жизнерадостное в богатейшей культуре берстонского народа?       Следом Басти спросила, почему он улыбается, и мастер Мелих ответил: «Мой брат говорит, для народа за пределами столицы вы, ваши дети и внуки — сказочные существа, госпожа». И тогда, крепко подумав над этими словами, она отправила свою наследницу в поездку по стране. В конце концов, их династию объединяет не имя, даже не кровь, а общая история. Людям следует знать ее героев в лицо.       — В Вермаре мы застали ярмарку, дети смели все леденцы. — Хаттуса улыбнулась, когда муж взял ее под руку. — Но сказали, у дедушки Венцеля вкуснее.       — Умницы, — хихикнула Ксанат. — Ярмарок будет много, а дедушка один.       — Один, — повторила Хаттуса, беззаветно любившая покойного отца, — к сожалению. — Ян в утешение мягко накрыл ее ладонь своей, и царевна продолжила: — А на обратном пути мы заехали в Рольну, хоть мастер Мелих и называл ее... как?       Учитель бесстрастно ответил:       — Козьей щелью, госпожа.       — Фу! Как вы можете так говорить?       — Я там родился, госпожа.       В момент последовавшего оживления главный лекарь — опять с закатанными по-мясницки рукавами — отделился от компании и поспешил навстречу Басти.       — Почему на твоей кухне дым коромыслом? — Он замер, коротко поклонился, дернул носом. — Пахнешь лошадью.       — И тебе не хворать, Тулуз. Это ты слишком близко стоишь. — Лекарь приподнял бровь, а Басти подняла обе. — Я добыла кабана.       — Так вот где тебя носило, — вставила заскучавшая Талис. — Бедный Перчик.       — Мятка, — поправила Басти и впервые задумалась: это имя такое берстонское или связанное с профессией прозвище? — Все зовут его Мяткой. И он не бедный. Я хорошо плачу.       Она украдкой потерла поясницу, пока лекарь задумчиво смотрел в спину отвернувшейся Талис. Потом он, досадливо причмокнув, сообщил:       — Академии нужны деньги.       — Я догадалась по твоему лицу, — вздохнула Басти. — Много?       — Пора солить кабанов. Зима скоро.       — А я скоро перестану быть царицей…       — …и останешься просто самой богатой женщиной в этой стране.       — Тоже верно.       — Скажи «хорошо», я исчезну.       — Ха! Куда ты денешься от меня, дружище.       — Ты поняла мысль.       — Хорошо. Накорми свою академию.       Сплошь убыточные предприятия эти учбища, колыбели знаний, но куда же без них: стране нужны мастера. Главный лекарь Тулуз, победно скрестив на груди волосатые руки, многозначительно глянул на нового главного казначея. Тот, на всякий случай еще раз поклонившись Басти, грустно пробормотал:       — А когда палач просил себе подмастерьев, ему вы велели ответить, что денег нет.       Басти проводила Тулуза взглядом и ненадолго позволила себе скривить осанку.       — Любой лекарь при желании заменит мастера заплечных дел. Но не всякий палач вылечит простуду.       Казначей тяжело вздохнул, прихрапнув, как будто запустил насморк.       Прорвавшись сквозь тернии любезностей к арочной двери, Басти не без удивления обнаружила в карауле переодетую в чистое Назин.       — И снова здравствуй. С каких пор ты сторожишь вход в главный зал?       Та улыбнулась уголками чуть подкрашенных губ.       — Я стояла здесь в день твоей коронации.       — В самом деле? — Басти поправила на бедрах обсидиановый пояс, который надевала тогда, четверть века назад, в память о только что умершей матери. — Что ж, должна признать, это было давно.       И, наверное, Томаш, оказавшийся не в пример более готовым к церемонии, чем Басти, опухшая от слез, загораживал собой всех остальных.       Он терпеть не мог главный зал бронтской крепости, называл его «главным зобом» и всегда стремился покинуть как можно скорее. Это помещение тоже недолюбливало Томаша — бросало тени так, будто владыка шел похмелиться. Им с Басти приходилось бывать в главном зале частенько: все осенние праздники, свадьбы в берстонской традиции и самые крупные судебные процессы проходили тут, в свете люстр, плывущем по тесаной каменной кладке, под взглядами полудюжины узких окон и паука в юго-западном углу.       Сейчас там стоял, подбоченившись, новый царский герольд, господин Морис Верле. Почему-то его недолюбливали все и всюду. Однако он, узловой, потерявший в пепле столичной горы семью, первым доложил о происшествии в столицу, тем самым безупречно исполнив свой долг, так что Басти сочла необходимым назначить юношу на хорошую должность. Хочешь утешить человека — займи его делом. Дай возможность хоть чем-нибудь управлять.       Двери зала бесшумно закрылись за спиной царицы и избранных ее приближенных. Амулеты едва слышно шаркнули друг об друга; они — Корни, она — единственная ветвь даруемой ими власти. У всех ветвей одна задача: сделать так, чтобы каждый листочек мог погреться на солнце. Басти улыбнулась, приветствуя сыновей.       Марцел отвел взгляд от закрытого ящика с отцовским обручем внутри и посмотрел на вошедших искоса, как горный кот: кто-то решил позариться на его добычу. Настоящий Гоздава — черноволосый, плечистый, превосходящий ростом обоих телохранителей. Воспитанный в Сааргете, логове старого гетмана, царевич и в одиночку мог постоять за себя, но никуда не ходил без охраны, подчеркивая свой противоречивый статус. Первый сын унии. Имя на устах бунтовщиков. Трудно любить дитя, которое с пеленок оспаривает твою власть, но Басти очень старалась — и научилась.       Коротко кивнув сестрам и пожав Яну Хореве руку — к счастью, обошлось без переломанных пальцев, — Марцел смело взглянул матери в глаза.       — Ни у кого из нас нет наделов, за которые нужно присягать на верность. Что мы тут делаем?       — Я тоже рада тебя видеть, сынок.       — А как же наши роскошные комнаты? — напомнила Талис. — Чем не требующее присяги имущество? Ты даже притащил всех своих нахлебников, чтобы получить самые большие покои.       Марцел прищурился.       — Я не скучал, Талис.       — Врешь. Я говорю что думаю, поэтому ты любишь меня больше всех.       — Люблю, — согласился он, почти улыбнувшись. — Но не скучаю.       Глядя на старшего сына, Басти всегда вспоминала, как они с Томашем вели счет похожих на них детей. Хаттуса — в мать, Марцел — в отца; на Талис эту игру приостановили, а на Гаскаре бросили.       В кого он такой кудрявый, еще и русый? Подстригся короче Марцела — ну, вот и зря. Приветствуя членов семьи в порядке от старшего к младшему, Гаскар то и дело оглядывался назад. Его брюхатая немочь мялась в уголке, недоступном солнечному свету, обнимая живот так, будто на нее наставили тысячу ручниц.       — Чего она боится? — поинтересовалась Ксанат, поцеловав брата в щеку.       Гаскар вздохнул выразительнее, чем мог бы выругаться.       — Спроси ее. Узнаешь много интересного.       Марцел хмыкнул.       — А ты сам не пробовал с ней поговорить?       — Раз такой умный, почему без жены? — огрызнулся Гаскар, скрестив руки, и тут же завел их за спину под строгим взглядом Хаттусы. — Прости. Конечно, я уважаю ее положение, но…       — Значит, родится мальчик, — сказала Басти, ощутив потребность что-нибудь сказать, а следом ощутила потребность пояснить свои слова: — Я тоже была невыносима, когда ждала мальчиков. Если тебя это утешит.       Но теперь Гаскар нуждался не в утешении: похоже, молодому царевичу еще предстояло осознать, что беременность его жены с высокой долей вероятности закончится рождением ребенка. Хорошо, когда есть время такое осознать. Подготовиться к разным исходам. У Басти с Томашем не было этого времени.       При живом муже она не вздрогнула бы от визга лопнувшего каната, с которого зеленой волной соскользнул берстонский стяг. Паук под потолком лениво двинул лапкой, указывая двуногим на крепкость своей паутины. Но, кажется, заметила это лишь Басти: главный зоб бронтской крепости загудел сотнями голосов, ни один из которых не принадлежал Томашу Гоздаве.       Правда, царевич Марцел напоминал отца даже на слух.       — Более суеверный человек сказал бы, что это дурной знак.       Ксанат усмехнулась.       — А ты попробуй говорить за себя.       Марцел дернул длинным носом. Гаскар уже помчался к месту происшествия, гневно рыча на мальчишек-уборщиков, поднимающих стяг не с того конца. Когда порванный канат завязали нужным узлом, Басти отыскала взглядом Старого Лиса, который просочился через дверь для прислуги, и кивнула ему, подзывая.       — А как же братец Ришан? — охнула Ксанат. — Мы его не дождемся?       Басти коротко выдохнула, отдала младшей дочери футляр с бумагами, постучала по крышке пальцем и показала: пока не вскрывать.       — Ришан точно не обидится. Можем начать без него.       — Потому что никто не видит в нем претендента, — заметила Талис, почесывая мизинец.       Ян и Хаттуса все это время тихо переговаривались о своем, но тут она вдруг выглянула из-за плеча мужа, склонив голову набок, и спокойно спросила:       — Претендента на что?       Ни у кого не нашлось колкости в ответ.       Мастер Венцель приблизился к ним, разрезав людское море бумажным плавником и протянув лист Басти, издалека признавшей переписанный начисто акт об отречении.       — Готовы, госпожа?       Она улыбнулась, пряча сомнения и опоясывающую боль.       — А вы? Сейчас будете кланяться собственному сыну.       — Сделаю это с гордостью, — ответил Старый Лис и кивнул кому-то у Басти за спиной — может, самому Яну. — Он много трудился. К тому же, чем не моя отцовская заслуга.       — Одна из тысяч. — Царица протянула руку своему главному стряпчему. — Спасибо за все, мастер Венцель.       Он пожал ее по-мужски: батраки не целуют госпожам руки.       — Рад служить.       Самый возрастной герольд, заставший еще правление предыдущей царицы, трижды ударил палкой в барабан из оленьей кожи — трофей с последней охоты владыки Томаша. Ради этих трех ударов думали пригласить музыканта из рольненской академии искусств, но Басти решила оставить артистов на ужин.       — Слушайте! — зычно, торжественно и по-берстонски призвал собравшихся Морис Верле, устремив на нее внимательный взгляд. — Слушайте! Владычица будет говорить!       Басти потерла двумя пальцами уголок исписанного листа и с трудом подавила желание для начала сказать что-нибудь от сердца — ведь в определенном смысле это будут последние ее слова. Но вот господин Кавенга-младший, квадратной головой торчащий из задних рядов, склонился к своему писарю и яростно зашептал что-то на ухо; закутанная в меха женщина, представляющая при дворе хаггедскую наместницу, обернулась и шикнула на обоих. А Басти посмотрела на детей, как будто оградивших ее от подданных, и подумала: те и те заслуживают правды — только никто к ней не готов.       — Сегодня, на сороковой неделе тысяча сто семьдесят девятого года от Великой Засухи…       Не так давно, когда люди собирались здесь, чтобы признать за Хаттусой право наследования, они предполагали, что Басти с Томашем будут царствовать еще с четверть века — а кто знает, сколько всего случится за это время, сколько раз передумают насчет преемника? Иные, как и сейчас, подобострастно поглядывали на Марцела. Кое-кто перешептывался по-хаггедски, и в этом шелесте слышалось имя Талис. Взлохмаченный Гаскар прямо спросил, почему выбрали не его, раз уж закон позволяет пренебречь старшинством. Близнецам тогда едва исполнилось по пятнадцать, они терзались другими мыслями: Ришан — о том, что никак не хочет расти его первая борода; милая Ксанат — о юношах и как их завоевать.       — Сегодня, — повторила Басти, обратившись к востоку, — в третий день тридцатой зимы эпохи Большой Медведицы…       Да, в такие моменты лучше думается на том языке, на котором тебя в детстве учили говорить. И все же по-берстонски акт звучал более складно: «добрая воля», «доброе здравие», «наследница вот этого всего добра». Сложно запутаться. Поглубже вдох — и вперед.       Когда Басти взяла в руки владычий обруч, то пожалела, что не может увидеть своего отражения в потертом серебре: как же выглядит женщина в короне, но без титула? Еще она пожалела, что не похоронила эту вещь вместе с Томашем. Он бы не возражал. Скорее, наоборот, велел бы: «Отлейте другой, побольше да покрасивее». Надо было хоть в шутку спросить о последней воле, пока муж был в состоянии смеяться.       — По собственной доброй воле я, Басти, дочь Нерис и Модвина, госпожа Гоздава…       Томаш умел хохотать, как его отец-гетман — громко и заразительно. Новый владыка Ян Хорева всегда смеялся беззвучно. Водрузив обруч на склоненную голову зятя, Басти шагнула чуть назад — убедиться, что ей привиделась тень его улыбки.       Ян поднял взгляд и сразу покосился на стяг, свисающий с починенных канатов, — темно-зеленый, как платья берстонских невест. Весь обряд походил на свадебный. В старину среди хаггедцев бытовало мнение, что молодые жены в Берстони непременно плачут. Хаттуса держалась отлично, но ее отмеченный шрамом подбородок дрогнул, прежде чем царевна сказала:       — Клянусь.       Корона — замкнутый круг, власть кусает себя за хвост: страна обещает верность за преданность правителя ей. Басти принадлежала унии с рождения и всю жизнь втайне надеялась, что это не навсегда.       Что ж, Мать матерей услышала ее шепот.       — Живи долго, царица Хаттуса! — воскликнула Ксанат, и многие голоса поддержали ее. — Живи долго, царь Ян!       Последнее прозвучало тише, потому что чуть-чуть ломало хаггедцам язык.       — Живите долго, — пожелала Басти, положив руку дочери на плечо: корона словно придавила Хаттусу; украла, а не прибавила немного роста. — Правьте мудро. Вам в наследство достались почти сорок лет мира. Берегите его, но не любой ценой.       Молодая царица подалась вперед.       — Мама…       — Постой, — осторожно произнес Ян. — Это еще не все.       Басти улыбнулась в предчувствии нового ощущения: до сих пор она преклоняла колено лишь перед великой Матушкой, но у госпожи Гоздавы имелось много владений, за которые нужно присягать на верность. Ощущение вышло яркое — что-то щелкнуло в пояснице. А потом стало легко и свободно, как никогда.       Басти встала на ноги, распрямилась, поймала взгляд Тулуза, подпирающего стену под черным хаггедским знаменем и будто вопрошающего: ну, каково тебе, «просто богатая женщина»? Что ж, этот момент мог стать счастливейшим в ее жизни. Если бы не одно «но».       — Я опоздал?..       На голос, неожиданно громко прозвучавший в торжественной тишине зала, раньше всех обернулась царевна Ксанат — и увидела свое отражение.       — Совсем капельку, братец, — весело произнесла она.       Церемония кончилась. Люди выдохнули, и стяги на стенах зашевелились. Мальчишки Старого Лиса выдали герольдам свитки — множественное эхо последних слов царицы Басти. Ее младший сын, потный, только что из седла, на ходу стиснул Ксанат в объятиях, поднял, в танцевальном развороте поставил обратно и наконец раскинул руки в стороны, приветствуя Хаттусу:       — Сестра!       — Теперь прежде всего царица, — мягко ответила она, протягивая ладонь. — Здравствуй, Ришан.       Он остановился на учтивом поцелуе и посмотрел на Басти из-под черных ресниц.       — Прости, пожалуйста. Я честно очень спешил.       — А коня загнал? — спросила Талис, и Ришан растерянно мотнул головой. — Ну, тогда не считается.       — Я же не… такой как вы. Приходится быть осторожным. — Он отбросил на спину собранные в хвост мокрые волосы и улыбнулся братьям. — Ну что, Марцел, пока не возмущаешь спокойствие?       — Тебя сперва обнять, а потом ударить, или наоборот?       — Эй, — буркнул Гаскар, оглянувшись на жену, — хотя бы не здесь.       — Можешь пнуть его под столом, — предложила Ксанат. — Мы же сейчас пойдем ужинать, да, мам?       — Как только Назин подаст сигнал. — Басти приобняла Ришана, заслонив от остальных. — Здравствуй, мальчик мой. Ты один?       — Ага. «Ваши любезности будет слышно и на другом конце страны», — передразнил он жену, продолжая улыбаться, но затем круглое лицо царевича осунулось, а звучный голос притих. — Мы снова потеряли ребенка. Не нужно ей сейчас ко двору.       Беременная жена Гаскара предпочла отдых присутствию за ужином, и настаивать никто не стал.       Они пошли на запах мускуса и пряностей по коридорам, утыканным парадно одетой стражей: Назин сама отбирала в сегодняшний караул хаггедок, а капитан владычьей гвардии — берстонцев. Все они громко славили своих новых правителей, желали им долгих лет. Басти и Томаш, короновавшись, шагали прочь из большого зала в тишине. Пира никто не устраивал, даже скромного. Наутро им предстояло хоронить царицу Нерис.       У дверей, за которыми пахло памятной трапезой, Ян и Хаттуса оставили венцы на красивых подушках — швеи трудились над ними не покладая рук. Перешагнув порог, Басти прищурилась от света щедро расставленных свечей. В этой комнате, словно сплюснутой к большому камину и отделанной в теплых тонах, прошел когда-то свадебный пир теперешней царской четы. Многое переживший овальный стол, накрытый на восемь человек, ломился от заколдованного поваром мяса и щедро приправленных овощей.       Музыканты наигрывали мелодию «Рубена и Ильзы», вполне подходящую случаю: эта баллада повествовала и о политике, и о любви. Басти заняла место во главе стола и обнаружила перед собой большой пирог, украшенный стрелами и копьями из полосок теста, таких тонких, словно и тут поработал целый цех швей.       — Неужто мой сегодняшний кабан? — предположила она, и мастер-повар скромно кивнул. — Красота! Даже резать жалко.       — Надо же, — произнес Ян, с уважением глянув на Басти: охотник из него не вышел, но кто не любит свежую дичь. — Как ты успел, Мятка?       Тот немного смутился.       — Древний рецепт, господин… владыка.       — Надо было слепить корону, — сказала Талис.       — Поделить и съесть ее? — Басти накинула на плечо полотенце. — Не самая удачная мысль.       Почему именно пирог, задумалась она. Но решила не спрашивать.       Медленно проговаривая слова, Мятка предложил:— Сааргетского красного, госпожа?       Отобранная им прислуга обхаживала высоких гостей. Самого же повара Басти пару лет назад отобрала у одного господина, в чьем доме останавливалась на пути с побережья в Бронт. За тем столом она узнала, что даже речная рыба может быть вкусной, и заодно устроила судьбу Ксанат.       — А где твой муж? — полушепотом спросил у сестры Ришан.       — Дома, — так же негромко ответила та. — Сколачивает виселицу. У нас под боком нашли пороховой притон.       Вздохнув, Басти кивнула Мятке, и он по обыкновению лично взялся наполнить первый кубок.       — Ты попробовал? Яда хватает?       Повар не без труда сделал серьезное лицо.       — Вполне хватает, госпожа.       — Зря ты так с ним шутишь, — мрачно заметил Гаскар на хаггедском языке, справедливо полагая, что Мятка на нем не говорит.       — Тебя травили когда-нибудь? Нет? Вот и все.       Басти довелось отведать и мышьяка, и аконита, но этого оказалось мало, чтобы убить ее любовь к еде.       Всем досталось по восьмой части пряного охотничьего пирога — не менее вкусного, чем красивого, и суп с овсяной мукой не разочаровал. Разжевывая попавшуюся в нем гвоздику, Басти жестом отослала музыкантов и слуг. Когда закрылись двери, свет вздрогнул, но ее дети ничего не заметили.       Ксанат взахлеб рассказывала Ришану, чему за последние полгода успела научиться ее маленькая дочь. Ян и Хаттуса обсуждали здоровье своих детей. Гаскар смотрел на печеную морковь так, словно ее ненавидел. Вдовый Марцел за столом взялся ухаживать за одинокой Талис, но в этом ощущалось больше учтивости, чем участия. Кубок царевны в очередной раз наполнился, и она звякнула донышком о блюдо с объедками.       — Теперь, матушка, ты наконец потрудишься объяснить, какого хрена?       Все умолкли и обратили взгляды во главу стола. Гвоздика застряла у Басти между зубами.       — Сейчас расскажу.       — Ты умираешь? — будничным тоном предположил Марцел.       Она безотчетно ощупала грудь и живот.       — Вроде нет. Спасибо, что спросил. — Басти потерла узоры на плотном воротнике, чтобы задушить дрожь в голосе. — Знаю, мое отречение стало для вас неожиданностью. Но я пошла на это и созвала вас так срочно, потому что увидела сон.       Резко откинувшись на спинку стула, Гаскар пробурчал:       — Да вы издеваетесь.       — Цыц, — шикнула Талис на правах старшей сестры и, загородив ему обзор, сложила перед собой руки. — Ужасно интересно, что же тебе приснилось.       Владыка и царица переглянулись.       — Мы думали, — осторожно начала Хаттуса, — что это произошло из-за того, как нас встречали в поездке. Что ты решила сейчас, пока все воодушевлены…       — И поэтому тоже. Но не только.       Ян заметно напрягся.       — Мы все внимание.       Басти поддела языком дурацкую гвоздику, бросила ее на дно глубокой тарелки. А потом, расстегнув черный воротник, выправила наружу три деревянных подвески.       — Я начну с начала. Вы еще помните, что это такое?       — Разумеется, — хищно прошипела Талис. — Я же сегодня спрашивала тебя о них.       Марцел нахмурился.       — Помню, что ты запрещала к ним прикасаться, но у меня ни разу в жизни не было такой возможности.       — А у меня — желания, — добавил Гаскар.       — Это хаггедское оружие, — задумчиво произнес Ян. — Царица Нерис применяла его против гинават.       Ксанат пожевала губу.       — Ага. А царица Шакти — против берстонцев.       — Колдовские амулеты, — выдохнул Ришан, словно совершил открытие. — На востоке о них так часто говорят! О том, как в руках женщины они призывают к бою целые стаи зверей и птиц, и…       — Каждый из них в отдельности, да, — подтвердила Басти, — а вместе… они могут заколдовать человека. — Комната наполнилась тишиной, болезненной, как вермарское одиночество. — Много людей. Всех, кого захочешь, в обычных пределах досягаемости.       Даже сейчас, не касаясь сетей древней силы, Басти чувствовала их: родных, собравшихся за овальным столом; обитателей бронтской крепости и ее гостей; каждого, кто находился по эту сторону наполненного водой городского рва.       Хаттуса, проморгавшись, первой обрела дар речи.       — Почему ты раньше не…       — Я бы обязательно тебе рассказала, — заверила Басти, взяв дочь за руку. — В свое время. Мать завещала мне, что это должно оставаться только между царицей, ее царем и наследницей. Но теперь все иначе. У вас есть семьи, поэтому вам следует знать, что происходит.       Марцел принялся оглаживать бритый подбородок. Ришан тер ладонь большим пальцем, будто боялся превращать мысли в слова, — перенял этот жест у чудаковатой жены. Гаскар глотнул вина. Басти сделала то же самое.       — Вы в курсе беды с Нагоской, — заговорила она, глядя поверх голов, как при большом собрании. — Не только с ней, почти все наши морские порты разрушены. Торговцы, которые помнят землетрясения, боятся ездить по мостам-близнецам. Теперь еще гора… — Басти задела амулеты рукой и заметила, как дрогнули белые ресницы притихшей Талис. — Вас не удивляют подобные вещи, потому что они происходят всю вашу жизнь. Но так было не всегда. Алый дождь, который побил всходы тридцать лет назад, — с него это началось.       — Я помню, — кивнув, сказал Ян. — Мы с сестрой убежали тогда от нянек, чтобы поглазеть на розовую реку.       Хаттуса тихонько охнула.       — А потом вам досталось?       — Не спрашивай.       Басти тоже отлично помнила тот странный день: притоптанное после шумной свадьбы поле — близнец Томаша женился на близняшке Ветты Ольшанской — и первое свое кровотечение, начавшееся вместе с красным ливнем.       — Со временем он стал излюбленным сюжетом берстонских скоморохов. Можно показывать разные непотребства, якобы видения, обрызгивать толпу подкрашенной водой. Батраки обожают такое, особенно молодежь. Смеются над тем, чего стоит бояться. — Она вздохнула, борясь с желанием осушить кубок залпом. — Так вот, этим летом в Бронте давали одно представление. Я его видела. Случайно. Лекарская академия опять взяла из казны денег на свои нужды, и мы с Тулузом… с мастером Тулузом ходили туда проверить, как успехи. Иногда я так делаю. Переодеваюсь и…       — Понятно, — буркнул Марцел.       — Выслушайте меня, пожалуйста, — чуть повысила голос Басти. — Не так уж много я прошу.       Темные глаза сына прожигали ее насквозь. Да, она тянула время — теперь, когда столь спешно отреклась от власти. Укрощенный огонь разливал свет по мрачным лицам самых близких Басти людей, и она продолжала говорить.       — Скоморохи показывали доярку, остроумно беседующую со своей коровой. В роли коровы — мужчина, в роли вымени… Зрители были в восторге. Уличные законники смеялись громче всех. В первых рядах скакала пара детишек — Тулуз мне сказал, у них лишай налицо. Потом над веселой дояркой сгустились ватные тучи. «Корова» попросилась в сарай. Доярка ответила: «В нашей деревне не принято строить сараи», — и в одной тонкой сорочке купалась с коровой в дожде, а потом выплеснула на зрителей ведро «молока с кровью». Дети визжали от счастья. И тут опомнились законники.       — Неужели! — Гаскар едва дождался этих слов. — Даже я сразу понял, что это издевка над унией.       Ксанат, раскрасневшаяся от возмущения, воскликнула:       — Хаггеда доит Берстонь? Как посмели!       — А еще эта «доярка» пыжила голос, чтобы звучал пониже, как мой. — Басти смочила горло глотком вина. — У нее и глаза были узкие. Где только такую нашли.       — Мои шахтеры на перерывах и похлеще кривляются, — пожав острыми плечами, сказала Талис. — Обычно хватает высечь парочку самых задорных.       — Ты печешься о репутации этой семьи? — деланно удивился Гаскар. — Как здорово.       Царевна закатила глаза.       — Они оскорбляют всех женщин, а не каких-то конкретных. Свет не сходится клином на этой семье.       — Ты совершенно права, — согласилась Басти, — но кто-то должен следить, чем скоморохи потчуют неокрепшие умы, и законники получают жалование не просто так. Когда они сообразили, что пора вмешаться, у сцены поднялся крик. Выступление прервали, упавшее ведро громыхнуло оковкой. Представьте, среди неразберихи — звон металла. Площадь была заполнена, началась давка. Я потеряла тех двух малышей из виду. Получила в живот локтем, потом в бок. Услышала детский плач. И велела толпе замереть.       Без отрыва глядя на колдовские амулеты, Хаттуса осторожно заполнила возникшую паузу:       — Велела… молча?       — Да. Мне очень не хотелось, чтобы меня узнали среди зрителей пьесы, порочащей мою честь.       — Могу представить, — вдруг поддержал Марцел.       — Дети убежали, я ушла. Люди не успели ничего понять. Ровно через неделю не стало старой столицы, — произнесла Басти на одном дыхании, перебирая пальцами висящие на шее шнурки. — Я почувствовала, что это может быть связано. Недавно во сне мне сказали, что так и есть.       Ксанат навострила уши.       — Кто сказал?       — Матушка, — ответила Басти и застегнула воротник. — Не моя матушка. Мать всех матерей.       — И как она выглядела? — уточнил Ян, за деловым тоном пряча детское любопытство.       Басти улыбнулась своему воспоминанию.       — Как весна.       Ее сложно описать словами: это голос, доносящийся отовсюду, твой собственный и больше не принадлежащий тебе. Впервые Басти услышала его в тринадцать, в звуке красного дождя. Земля сказала: «Распусти волосы», — а потом замолчала на тридцать лет.       — Что стало со скоморохами? — спросил Гаскар.       Ян Хорева невесело усмехнулся.       — Угадай.       — Владельца труппы оштрафовали, постановщик ускользнул? Я начинаю думать, что его покрывает кто-то при дворе. Это уже не первое такое дело.       — Ты справился бы лучше? — подначил Марцел.       — Да хватит уже! — прикрикнула Ксанат. — Вы как будто совсем ничего не поняли! Получается, что наводнения, пожары и прочее…       Царевна обвела пальцем вышитое на скатерти солнце. Басти кивнула.       — Это, — сказала она, прижав ладонь к груди, на которой грелись амулеты, — первородный гнев. Мы призываем его, выпуская наружу собственный. Земля просто отвечает нам — а она всегда возвращает полученное с излишком. Либо мы откажемся от этой силы, либо она не пощадит нас.       Перевернув вверх дном опустевший кубок и громко постукивая им по столу, Талис отчеканила:       — Очень. Много. Вопросов.       — У меня тоже есть один, — сказал владыка Ян. — Эти Корни — по сути, часть хаггедской короны. Как от них отказаться, если не в чью-то пользу?       Хаттуса прикрыла глаза, будто надеясь исчезнуть.       — Я долго об этом думала, — ответила Басти. — Амулеты нельзя уничтожить, в огне они не горят. Их можно только вернуть земле — зарыть в корнях деревьев, которым они принадлежат. Я сделаю это сама, потому что…       — Как зарыть? — перебил Гаскар. — Молча или сперва поздороваться? Со шнурком или без? На какой глубине? Почему ты уверена, что это поможет?       — Потому что я имею привычку дослушивать, что мне говорят старшие.       — Постой, — пробормотала Хаттуса, — это же очень-очень далеко. То есть ольха-то хотя бы в Берстони, а ива и сосна…       — Да. — Басти разгладила перед собой скатерть. — Что тут скажешь, давно я не бывала на родине.       — Тогда я с тобой, — заявила Ксанат. — Должен же кто-нибудь по пути следить, чтобы верные подданные тебя не убили.       — Спасибо, милая. Но ты нужна мне при дворе.       На одном из ее ремней, по соседству с кинжалом, так и висел футляр с бумагами; Басти еще предстоял отдельный разговор с младшей дочерью. Вдруг стул справа от Ксанат скрипнул, как будто грозя развалиться.       — Я поеду, — сказал Ришан и опустил взгляд, испугавшись звука собственного голоса. — Тебе правда нельзя одной.       — Я буду не одна.       — Ну да, понятно. С мастером Тулузом, наверное?       — Обязательно. Назин тоже поедет со мной. И гвардеец… — Басти не сходу придумала, как о нем сказать: «стоит сейчас у лестницы», «старательный», «очень широкоплечий»?.. — Кажется, его зовут Луго. Еще мастер Мелих с братом-близнецом, Войцехом, он городской зодчий. Отличная компания. И, честно говоря, я буду рада, если ты присоединишься.       Странно, что эта мысль не родилась раньше. Сжав кулак, Ришан поднял наконец голову и улыбнулся Басти в ответ.       — Ты можешь пока оставить Корень ольхи здесь, — предложила Хаттуса, поглядывая то на мать, то на сестер и братьев. — На случай, если… На всякий случай. А если в Хаггеде все пройдет хорошо, пришлешь весточку, и я закопаю амулет.       Такой мысли у Басти тоже не возникало. Но на ее обдумывание много времени не ушло.       — Пожалуй, я уже взвалила на тебя достаточно своей ответственности.       — У меня все еще куча вопросов, — сообщила Талис.       Марцел молча придвинул к ней свой нетронутый кубок.       Басти вздохнула.       — Я бы с удовольствием на все ответила, но уезжаю с рассветом, так что надо успеть поспать, — сказала она, обращаясь к отражению в десертной ложке. — Очень хотелось побыть со всеми вами подольше, только кто знает, как скоро опять случится беда, если ничего не делать. Мы живем во времена, когда любое расставание может... — Басти осеклась, ощущая на себе напряженные взгляды, и собралась с духом, чтобы встретить их уверенно и спокойно. — Я люблю вас, дети. И надеюсь, однажды мы снова соберемся за большим столом.       По звону ложки, дважды ударенной о краешек блюда, принесли теплый мед и мороженую голубику.       — А Мятка тоже уезжает? — спросил Ян, когда слуги снова закрыли за собой двери.       — Разумеется! — воскликнула Басти, придвигаясь к столу. — Куда же я без него.       За порогом обеденного зала ее уже ждал посыльный от казначея: государственные дела невозможно доделать, только бросить или перепоручить. Как раз по пути к долгожданной свободе Басти догнал младший сын.       — Это быстро, — пообещал он. — Мне надо написать жене, что я задерживаюсь, а она еще просила тебя назвать какое-нибудь особое число. Хочет узнать у гадалки насчет детей.       — Семь, — сказала Басти.       Ришан удивился.       — Ладно… Только я почему-то был уверен, что ты скажешь «шесть».       Она пожала плечами.       — Можно и «шесть». Шесть беременностей.       — Не знал, что была шестая…       — Была самая первая. Девочка. У меня случился выкидыш, когда умерла моя мать.       Ришан совсем растерялся и повторил:       — Я не знал…       Басти мягко коснулась его плеча. Самый младший ее ребенок, и уже такой большой. Испытывает боль, которую не унять материнским объятием.       — Я знаю, через что вы проходите. Мне правда очень жаль.       Ришан отвел заблестевшие глаза и задумчиво хмыкнул.       — Я напишу «семь».       — Хорошо. — Басти поправила его рукав. — Все будет хорошо.       Возможно, сын даже поверил ей — по крайней мере, старательно сделал вид.       Перед отъездом Басти прошла еще через три непростых разговора. Первый, с младшей дочерью, продлился дольше, чем она ожидала. Второй, с отцом, — гораздо меньше. К третьему Басти сознательно отринула счет времени. Этот разговор был сложным, потому что не все участники уже умели говорить.       В пропахшей детским потом комнате пыль стояла столбом: когда новые игрушки друг с другом перезнакомились, настала очередь старых. Огромный помятый пес без левого уха выглядывал из-под кровати пуговицей, но на него никто не обращал внимания: ни шайка Марцела, ни дружные девочки Хаттусы, ни владелица — ползающая между ними дочка Ксанат.       — …теперь Солнышко летает по небу и греет нас теплом, — подытожила Басти обещанную внукам сказку.       — И больше не упадет? — с подозрением уточнил семилетний Иржи, вылитый Ян Хорева.       Его сестры стукнулись лбами, одновременно сунув руки в плошку со жженым сахаром.       — Не упадет, — ответила Басти, надеясь на свою правоту.       Раздался треск разгрызаемых леденцов. Иржи Хорева вздохнул.       — Ба, тебе обязательно было отрекаться?       — Почему ты спрашиваешь? Разве не рад, что мама стала царицей?       — Она совсем не рада. Вот и я не рад.       Привыкнешь, подумала Басти, погладив внука по щеке.       — У меня летом день рождения, — напомнила темноволосая девочка, внебрачная дочка Марцела, и облизнула губы рыжим языком. — Ты же успеешь вернуться?       Плошка опрокинулась, снесенная коварным ударом младенческого кулачка.       — Я очень постараюсь, — сказала Ба.       Мальчики отдали ей весь подобранный с пола сахар.       Завернув его в платок, Басти подумала: надо положить в дорожную сумку, иногда угощать славную кобылу Фиалку, — но так и проносила в кулаке до поздней ночи. Бронтская крепость не знала тишины — всегда находились люди, работающие при свечах. Чувствуя их возню кончиками паучьих лапок, Басти смотрела в глаза матери и прощалась с ее портретом. Царица Нерис, молчаливая, как земля, не подавала теперь даже знаков.       — Ты почему не в постели, госпожа путешественница?       Басти улыбнулась, не оборачиваясь.       — Встречный вопрос, мастер-лекарь. Что ты тут делаешь?       — Раздаю долги. — Тулуз встал рядом с ней и принялся раскатывать рукава: рабочий день окончен. — Оригинал трактата о ядах, который я искал весь прошлый год, оказался здесь, на предпоследнем этаже, и господин твой отец выдавал мне эту книгу… — Он сделал сложное лицо и длинную паузу. — …под расписку.       Басти едва не прыснула со смеху.       — Не обижайся. Библиотека — единственное его богатство, которое я не прибрала к рукам.       Лекарь беззлобно фыркнул и скосил на нее глаза.       — Что, опять не надела?       Она расслабила плечи, бросив притворяться, будто спина не болит.       — Было так очевидно?       — Я знаю тебя дольше всех при этом дворе. Мне носить за тобой клятый пояс, что ли?       Почему нет? Можно сказать, это будет входить в его обязанности на протяжении их долгого, полного опасностей пути.       — Скажи, Тулуз, как именно ты бы хотел умереть?       — Вообще-то я собираюсь жить вечно, — хмыкнул он. — А ты?       Басти взглянула в строгое лицо на портрете и раскрошила пальцами кусочек сахара.       — С улыбкой, — сказала она. — Я хочу умереть, улыбаясь.       Тогда Тулуз пожелал ей добрых снов и пригрозил прописать какую-нибудь гадость в случае, если Басти вдруг вздумает не проснуться.       Наутро она скормила Фиалке весь припасенный сахар: решила, что по дороге раздобудет еще; навьюченные лошади возмущались сменой тепла денников на обманчивую ласку рассветных лучей. Назин, уже раз или два пересчитав стрелы в колчанах, полировала ручницу. Гвардеец Луго зевал, не раскрывая рта. Ждали остальных мужчин.       Царевич Ришан появился с растертым чернильным пятном на щеке, а хромающий рядом Тулуз прокомментировал:       — Я сделал, что мог. — Потом он поздоровался со своим конем, отряхнул друг об друга ладони и спросил: — А где братья-ученые?       — Уехали вперед, — сказал гвардеец, кажется, просто чтобы зевнуть уже по-настоящему. — Ра-азведать путь.       — Два наших зорких глаза, — по-хаггедски прошелестела Назин, — две чутких ноздри.       Тулуз хохотнул и слегка присел, разминаясь перед ездой. Лошадь Ришана, та самая, верхом на которой он спешил в Бронт, пожевала удила, завидуя сородичам, чьи наездники были колдунами. Басти приободрила ее ударом Фиалкиного хвоста.       Своего любимого повара она едва узнала: по-зимнему закутанного, в шапке, не блеснувшего залысиной в поклоне.       — Теперь время спросить, госпожа, — весело пробубнил из-под шарфа Мятка. — Куда мы едем?       Басти улыбнулась ему и прищурилась на солнце. Им предстоит направиться туда, где оно встает, к сосновому утесу и реке, над которой тысячу лет плачет ива. Но прежде — в то место, где когда-то жила госпожа художница Ветта, где Басти застал красный дождь в пятидесятом году, где росло колдовское берстонское дерево. Туда, где все началось.       — На север, — сказала она. — Сперва навестим Ольху.