𓆝𓆟𓆜𓆞𓆜

Впервые попробовал алкоголь Сатору, когда ему было шестнадцать. Это было чистой спонтанностью с его стороны. На свой день рождения Сёко запаслась коробкой пива, которой любезно поделилась со своими двумя одноклассниками. Странный запах, ассоциациирущийся больше с моргом, чем с чем-то, что можно пить, не вызывал в мальчишке, всю жизнь проведшем в изоляции клана, ни капли доверия. Но видя, как спокойно два его друга вливают в себя желтоватую смесь, Сатору ничего не оставалось, кроме как припасть губами к на миг холодному ободку банки, и резко поднять голову, глотая обжигающую жидкость. Вкус алкоголя не сразу достиг языка Годзё, пару счастливых секунд парень оставался в блаженном неведении, но стоило ему отнять ото рта банку, как он тут же закашлялся, борясь с желанием выблевать отвратительно горькую штуку и промыть рот всеми водами святых рек, которые знал. Две пары любопытных глаз всё это время пытливо наблюдали за ним, подмечая каждое изменение в выражении. Сатору уверен, что Сёко до сих пор со смехом вспоминает его лицо, когда хочет расслабиться и выпить баночку дешёвого пива. Второй раз Сатору выпил на своё семнадцатилетие. В честь его дня рождения Сугуру, в качестве сюрприза, купил целую бутылку сливочного ликёра. И хоть по началу плескающаяся в бокале мутная жидкость вызывала обоснованные подозрения, но внезапно сладкий, молочный вкус, напрочь перебивающий остатки спирта, приятно поразил Годзё. Это было похоже на обжигающее язык мороженое, а от пары рюмок сливочного напитка в голове Сатору уже поселился густой туман, размывающий все адекватные мысли в эмоциональную кашу. Остатки дорогого алкоголя, не допитые из-за быстрой отключки Сатору, они сохранили под половицами в комнате Сугуру, договорившись выпить снова на следующий день рождения Годзё. Третий раз Сатору напился в восемнадцать. Стояло влажное лето, но ему не с кем было полакомиться мороженым или просто даже поговорить. Жара заживо сжирала уставшее тело шамана, и всё становилось только невыносимие, чем дольше он пытался справиться с поглощающими его мыслями. Годзё тихо пробрался в комнату, видимо, теперь бывшего лучшего друга, оглядывая болезненно родные стены, из которых уже унесли большую часть вещей, принадлежащих их владельцу. Под половицей, ожидаемо, нашлась полупустая бутыль сладкого ликёра. Некому было выносить этот клад из пропитанной жаром лета комнаты, даже Сёко не позарилась на спиртовый напиток. Сатору выпил всё, что там оставалось, вытягивая непослушные капельки вспышками Синего. У него даже не было сил наслаждаться вкусом, пока его перебивала соль предательства. Он даже не знал, когда успел запереть дверь. Сколько бы раз ни звонил его телефон, сколько бы ни пришло обеспокоенных сообщений, Сатору так и не сдвинулся с места, жалко свернувшись на полу, печальной лужицей растекаясь по нагретым доскам, словно заядлый алкоголик обнимая бутылку, крепко прижимая к груди стеклянный сосуд вместо желанного человека. На его памяти это был последний раз, когда он плакал настолько отчаянно, что не мог пошевелиться. Последний раз пил Сатору в двадцать восемь. Впервые в жизни он сознательно подготовился к этому. Мужчина долго стоял в магазине, под любопытными взглядами продавцов и покупателей выбирая между пивом и вином. Решение нашлось в сливочном ликёре. Это был не тот ликёр, что когда-то нашёл Сугуру, но это было и к лучшему. Сатору желал затуманить свой мозг алкоголем, желал забыться в нём, но первые несколько глотков не принесли ничего, кроме разочарования в пресноватом вкусе, через который навязчиво проскальзывал спирт. Не было кремовой сладости того, другого напитка, а горчащая жидкость лишь прояснила голову, оставив мысли Годзё в неприятном, несвойственном ему философствовании, вытаскивая все депрессивные отзвуки с задворок его сознания и пихая их ему прямо в глаза и нос, где они тревожно ощущались покалыванием непролитых слёз. 夏油 傑 Выгравированные на камне иероглифы выглядели странно, неестественно, словно они должны были читаться по-другому, иметь другой смысл и написание. В их реальность было сложно поверить, даже когда он прикасался к ним холодными пальцами, провожая аккуратные линии, пытаясь проститься с родным именем, так странно смотрящемся на могиле. Бутыль ликёра стремительно кончалась, оставляя теперь точно единственного сильнейшего мага в луже непрекращающегося потока эмоций, которые за почти десять лет он так и не удосужился отрефлексировать, отдавая предпочтение изнуряющей работе, отодвигая мысли на задний план. Но работы больше не было. Главная миссия, порученная ему, когда им было ещё по восемнадцать, была наконец выполнена. И никогда за всё время, что он мариновался в предательстве, горе не ощущалось так тяжело. Даже там, в переулке, перед трупом человека, слёзы по которому не хотели высыхать, это не было так больно. Даже когда после свершённой казни его вырвало, вкус желчи не ощущался так кисло, так отвратительно, как перед могилой того самого человека, которого он знал, но чьё безумие перестал понимать. И он разрывался от этой тяжести, не зная, что ему сделать, чтобы облегчить боль. Проломить ли рёбра, где больше всего давит горе, чтобы оно вытекло наружу, или позволить ему медленно стекать из глаз. Он не сделал ни того, ни другого.