Хорошая девочка

Школьный спортзал в этот вечер выглядел так, словно кто-то дал волю своим готическим фантазиям и лёгкой пиротехнике. Мигающий свет, клубящаяся дымка от дешёвой дым-машины, бумажные тыквы, мятая паутина, танцпол, где царила хаотичная энергия старшеклассников в костюмах от «грустного зомби» до «вызова родительского комитета». Ты появилась в этом хаосе, будто сама ночь решила погулять среди людей. Чёрное обтягивающее платье, кошачьи ушки, хвостик, бубенчик на тонком чокере, а главное — поводок, длинный и лёгкий, волочащийся за тобой, словно немой намёк на то, что ты готова быть пойманной. Или уже поймана. Ты не видела Эллиота с утра. Вы договорились: никаких спойлеров. Только встреча здесь, уже в костюмах. И вот… он появляется. Он — в костюме демона, но, конечно, не в дурацком, а в дьявольски стильном: чёрная обтягивающая рубашка с прозрачными вставками, кожаные брюки, маленькие изящные рожки, чокер с металлическим кольцом и блестящая цепочка от плеча до талии. Выглядит как модель, сбежавшая с показа «Victoria’s Secret: инфернальное издание». Ты направляешься к нему — кошечка с мягким бубенчиком, аккуратным хвостиком и этим поводком, который едва заметно волочится по полу. Люди оборачиваются, но ты идёшь уверенно. Эллиот, увидев тебя, поднимает брови, потом тихо присвистывает. — Ты… ты же знаешь, что я гей, да? Но вот в данный момент мои гормоны вышли в астрал, сверяют настройки, потому что кошечка с ошейником и поводком — это слишком. Это покруче любого Хэллоуина. — Говорит он полушёпотом. Он делает круг вокруг тебя, смотрит на бубенчик, который тихонько звенит, когда ты двигаешься. — Если ты хотела, чтобы я вёл себя прилично сегодня — ты проиграла этот квест на старте. Он берет конец поводка между пальцами и поднимает его с пола, как будто невзначай. А потом подмигивает: «Ну, раз у меня есть поводок… можно я хотя бы пару раз скажу «хорошая девочка»?» Прежде чем ты успеваешь ответить — к тебе подходит парень в костюме ангела, с немного мятым нимбом над головой и слащавой улыбкой. Он смотрит на тебя сверху вниз: — Ого. Кошечка сбежала из питомника? Или ты ищешь себе хозяина на вечер? Ты только открываешь рот, и тут Эллиот резко делает шаг вперёд, встав между вами. Всё ещё с поводком в руке. — Она уже с хозяином. Так что можешь лапки сложить и топать обратно в свой облачный рай, Купидон. Пока я не начал кидаться тапками и лаять. — Сказал Эллиот, улыбаясь, но глазами уже чихуахуа на грани нервного срыва. Парень хмыкает и уходит. Эллиот поворачивается к тебе, делает театральный поклон: — Ваш демон-хэндлер к вашим услугам. И, кстати, вы не просто hot. Вы — пожарная тревога уровня «все выходы заблокированы, кричите громко». Ты закатываешь глаза, но щеки пылают — слишком уж уверенно он это сказал, слишком… естественно, будто это не он, а ты играешь по его правилам. А потом, с абсолютно невинным выражением, он добавляет: — Что? Это просто в контексте образа. Ты кошечка, я демон — у нас косплейно-ролевое соглашение. Я уважаю атмосферу. Он поднимает брови и подёргивает поводок чуть-чуть, будто проверяя — как ты отреагируешь. — Ты это делаешь нарочно. — Говоришь ты. — Я? Я просто следую сценарному импульсу. Профессионально, между прочим. — Сказал Эллиот с абсолютно честными глазами. Он берёт твою руку, ведёт к танцполу, и в толпе свет начинает мигать, музыка становится громче — тяжёлый бит, синтезаторы, всё вибрирует в груди. Он разворачивается к тебе, не отпуская поводок из пальцев. — Если честно… ты выглядишь так, будто можешь разбить чьё-то сердце, не сказав ни слова. Прямо сейчас. Прямо тут. — Говорит он, близко к твоему уху. Он наклоняется ближе, почти касаясь щекой твоей щеки, и шепчет: — …Но, если кто-то попробует к тебе подкатить — я превращаюсь в этого злобного чихуахуа. Сразу. Даже не в демона. В адскую чихуахуа. С пеной у рта и комплексом Наполеона. Вы начинаете танцевать. Его руки близко, но не касаются — он держит дистанцию. Почти. Иногда он делает шаг назад, разглядывая твой образ сверху вниз, будто не может поверить, что вы друзья. Или всё-таки уже нет? — Слушай, если я тебя случайно поцелую сегодня… это, ну… исключительно ради того, чтобы завершить образ, хорошо? Чтобы не нарушать композицию. Кошечка с ошейником, демон — ну ты понимаешь. — Говорит Эл после паузы. Он смотрит на тебя искоса, губы чуть дёргаются в усмешке, и ты понимаешь: он проверяет границы. Но если ты не скажешь «стоп» — он, может быть, сделает что-то совсем неприличное. В рамках вечеринки. В рамках дружбы. Или уже не совсем дружбы. Вы танцуете всё ближе. Мигающий свет делает всё сюрреалистичным: то Эллиот словно светится, как сама темная фантазия, то исчезает в тени. Но ты его чувствуешь рядом. Поводок слегка натянут. Он стоит ближе, чем должен. И смотрит так, как будто мир за пределами этого круга людей просто не существует. И вот он наклоняется. Совсем близко. Рядом — твоя щека, бубенчик звенит еле слышно. Он не прикасается, но его дыхание горячее. И он шепчет тебе: — Я скажу тебе одну вещь, и если хочешь — забудь её сразу. Но ты самая красивая проблема, с которой мне когда-либо хотелось столкнуться… добровольно. Ты поворачиваешь голову — и вы сталкиваетесь взглядами. Прямо. Никаких игр. Он больше не улыбается. Просто смотрит. И всё тело будто замирает. Он медленно поднимает руку, касается кончиками пальцев твоей щеки. И голос у него чуть ниже, чуть тише: — Если ты не хочешь… просто моргни. Один раз. Я остановлюсь. Но ты не моргаешь. Он делает шаг ближе, поводок натянут сильнее, и в этот момент его губы касаются твоих. Сначала осторожно. Почти удивлённо. Будто он сам не верит, что ты не отстранилась. Но потом — глубже. Увереннее. Как будто вы оба всё это время знали, что оно случится. Просто ждали правильного света, правильного момента. И вот он — сейчас. Вокруг вас танцуют люди, кричат, свет мигает… а ты целуешь своего лучшего друга. И он тебя. И весь остальной мир — как будто где-то вдалеке. Когда вы отстраняетесь, Эллиот выдыхает, не отпуская поводок: — …Окей. Это определённо уже не просто косплей. Нам придётся как-то… поговорить. Позже. Когда я перестану пылать изнутри. Он смотрит на тебя — растерянный, счастливый, слегка в панике и полностью твой. Вы стоите, переводя дыхание. Поцелуй — как удар тока, и ни один из вас не знает, что делать с этим дальше. Но знаете точно: вы не хотите отпускать. Эллиот всё ещё держит тонкий ремешок от твоего ошейника в пальцах. Осторожно. Почти трепетно. Он смотрит на тебя — с таким выражением, будто ты солнечное затмение в мини-платье. — Боже. Если это был сон — не буди меня. Если это не сон — Господи, спаси меня, я поцеловал свою лучшую подругу, у которой на шее бубенчик, и мне понравилось до ужаса. — Шепчет он тихо, хрипло. Ты только собираешься что-то ответить, как вдруг — свет резко загорается, музыка замирает, и кто-то с другого конца зала орёт. — Ребята! Кто-нибудь видел мистера Тёрнера? Кто-то случайно заперся в кладовке с техникой! И тут Эллиот поворачивается к тебе с этим лицом — опасной ухмылкой. — О. Уединённая, запертая кладовка… с техникой? Как романтично. И как… символично. — Бормочет он. Ты даже не успеваешь пошутить, как он берёт тебя за руку и тянет за собой, всё ещё держа ремешок поводка между пальцами. Тёмная, узкая комнатка, запах проводки и коробки с гирляндами. За дверью — гул вечеринки, но тут… тишина. Только ваш смех и твой звонкий бубенчик. Эллиот прикрывает за собой дверь, поворачивается к тебе и прислоняется к ней спиной. Свет слабый, мигающий. Он смотрит на тебя, и уже нет никакого «я пошутил» во взгляде. Он весь как под напряжением. — Окей. А теперь давай поговорим как взрослые. Ты — в ошейнике с поводком. Я — в кожаных брюках и с рожками. Мы целовались. И.… мне не хочется делать вид, что этого не было. Он делает шаг к тебе. — Если ты скажешь, что это была ошибка — я приму. Серьёзно. Вернусь в режим «весёлый друг-гей», мы забудем всё. Но если ты сейчас подойдёшь ближе… хоть на шаг… Пауза. Его голос становится ниже. — …Я тебя снова поцелую. И больше уже не остановлюсь на «почти». Тишина. Вы стоите в полумраке. Его глаза — как огонь. В твоей груди — буря. И всё, что нужно, — это один шаг. Ты не говоришь ни слова. Просто делаешь шаг. Один. И он — твой. Эллиот резко выдыхает, будто сдерживал воздух. А потом — хватает тебя за талию. Спина встречается со стеной кладовки, и ремешок между вами — натянут до предела. Его губы снова на твоих, но теперь уже по-другому. Не осторожно. Не «если хочешь — остановлюсь». Он целует тебя жадно. Как будто всё, что он так долго держал внутри, теперь вырывается наружу. Его руки — горячие, цепкие. Одна обвивает тебя за спину, вторая — прижимает к стене. Ты ощущаешь, как он дрожит, едва заметно, — от возбуждения, от волнения, от всего этого абсурда, который стал самым реальным моментом за весь вечер. — Ты… даже не представляешь… сколько раз я фантазировал о чём-то похожем. И каждый раз говорил себе: «нет, она же моя лучшая подруга». — Выдавил он между поцелуями, чуть сбивчиво. Он отрывается на долю секунды, лбом касается твоего. Его дыхание сбито. Губы покраснели. Он смотрит на тебя — весь в огне. — Но, чёрт, когда ты вышла на танцпол в этом платье и с этим… бубенчиком… я сгорел. Насмерть. — Добавил он шепотом. Его рука скользит вдоль твоего бедра — медленно, как будто проверяет, действительно ли он может это делать. Он поднимает подол твоего платья чуть выше, оставляя поцелуи вдоль шеи, туда, где начинается чокер. Потом прикусывает кожу рядом с ним — аккуратно, но с жаром. Ты издаёшь невольный звук — и он замирает на секунду, а потом тихо смеётся. — О боже… это ты издаёшь такие звуки? Всё. Мне конец. Мне конец прямо сейчас. Он снова целует тебя — глубже, медленнее. Его руки уже уверенно держат тебя ближе. Кожа горит. И всё, что ты слышишь — это глухой стук сердца, шелест дыхания и звонкий звук маленького бубенчика при каждом движении. Его губы спускаются ниже, к твоему плечу. И там, на коже, он шепчет: «Ты моя кошка. И если хочешь… я твой демон. До конца этой ночи. Или… сколько ты позволишь.» Он поднимает взгляд, глаза блестят: — Скажи слово — и я остановлюсь. Скажи другое — и я сделаю тебя своей фантазией. Здесь. Сейчас. — Говорит он, всё тем же шепотом. Ты ничего не говоришь. Только тянешь его ближе. Твои пальцы цепляются за его рубашку, а взгляд — наглее любого ответа. Это всё, что ему нужно. Он снова целует тебя — теперь медленно и намеренно. Как будто запоминает вкус. Как будто пробует тебя, чтобы знать каждую грань. Он сжимает ремешок поводка, заставляя твою шею чуть откинуться назад, обнажая ключицы. Его губы находят чувствительное место под челюстью, и он прикусывает мягко — и тут же облизывает, чтобы загладить. Руки Эллиота — везде. Они исследуют. Уверенно. Твоя талия. Твои бёдра, когда он поднимает тебя чуть выше и прижимает к стене. Он держит тебя, как будто создан для этого. Он смотрит на тебя снизу вверх, прижавшись, и шепчет: — Знаешь, что самое безумное?.. Я в жизни не хотел кого-то вот так. Не просто поцеловать. А взять. Целиком. Сделать так, чтобы ты потом смотрела на остальных и думала — «ни один не сравнится с ним». Он опускается на колени. Прямо перед тобой. Рука — на твоём бедре. Вторая — всё ещё держит поводок, будто напоминая: сейчас ты его. И он — твой. Он проводит пальцами по твоим ногам — медленно, почти почтительно, будто это священное. Смотрит вверх, его глаза сверкают: — Ты же моя кошка, да? Мурлычешь от прикосновений? Покажи мне. Он прикусывает внутреннюю сторону твоего бедра. Потом — мягкий поцелуй. Потом — язык. Ты уже не контролируешь дыхание. Он держит тебя за бёдра, не давая пошевелиться. Он творит магию. Язык, губы, зубы. Он чередует ласку и дерзость, пока ты не задыхаешься от чувств. И он это знает. О, он знает. И ему нравится доводить тебя до предела. — Ммм. Теперь я точно не забуду вкус этой вечеринки. — Хрипит Эллиот в перерыве, вытирая уголок губ. Он поднимается, снова целует тебя — ты чувствуешь свой вкус на его губах. Он держит тебя, как будто ты самое ценное. А потом вдруг резко шепчет на ухо: — Сейчас разверну тебя, прижму к этой стене… и тогда ты узнаешь, что значит «хорошая девочка» по-настоящему. Он делает, как сказал. Ты чувствуешь, как холодная стена встречает твою кожу. Он сзади, одной рукой придерживает тебя за бёдра, второй — всё ещё держит ремешок у твоей шеи. Входит, и медленно, очень медленно, начинает двигаться. Ритмично. Жадно. Каждое движение — как вызов. Каждый стон — как трофей. А он собирает их все. Вы — шум, жар и грязная святость. А бубенчик звенит при каждом толчке. Маленький безумный саундтрек к тому, как кошечка получает всё, чего жаждала. Он резко выдыхает, ещё не отпуская тебя. Его грудь вздымается, щеки румяные, волосы чуть растрёпаны — и он смотрит на тебя так, будто тебя больше нельзя никому показывать. — …Если ты сейчас посмотришь на меня вот этим взглядом — с этим бубенчиком, с этой мордочкой кошки, — я не отвечаю за себя. Можешь звать техподдержку. Или экзорциста. — Говорит Эллиот в полушёпоте, с хрипотцой. Ты, конечно, смотришь на него через плечо. И добавляешь лёгкий, игривый изгиб губ. И этого ему хватает, чтобы буквально уронить тебя на пол — аккуратно, но быстро, будто уже не может больше ждать. Сам падает на колени рядом. Теперь ты под ним, спиной на полу, сзади — гирлянды, под боком — коробка с проводами, а сверху — он. Глядит в глаза. Опирается на одну руку, а второй касается твоего лица. — Весь вечер я старался быть хорошим. Весёлым. Осторожным. Но ты развязала поводок, детка. И я больше не хочу сдерживаться. — Шепчет он. Он целует тебя — снова. Медленно, глубоко. Вкус, запах, жар. Его рука скользит под твоё платье, снова находя твою кожу. Ты слышишь, как он выдыхает, когда чувствует, насколько ты горячая под пальцами. А потом — пальцы. Там. Где ты нуждаешься в нём больше всего. — Ты такая мокрая… Из-за меня, да?.. Скажи это. Он скользит внутрь — двумя пальцами. Твоя спина выгибается, а он наклоняется, целует тебя в ключицу, и повторяет: — Скажи, что я сделал это с тобой. Что тебе мало. Потому что я собираюсь оттрахать тебя прямо на этом школьном полу, пока ты не забудешь, как зовут директора. Ты стонешь. Он двигается — медленно, доводя до безумия. Его голос становится грубее, ближе к уху: — Моя хорошая девочка. Моя извращённая кошечка. С этой игрушкой на шее и такими звуками… Хочешь, я надену на тебя настоящий поводок в следующий раз? Заставлю ползать на четвереньках в моей комнате? Пальцы всё быстрее. А потом — он полностью срывает с себя брюки, прижимается к тебе… и входит. Сразу. Глубоко. Вы оба теряете дыхание. И дальше — только тело. Только жар. Только грех и страсть на фоне коробки с гирляндой «С новым годом 2019». И когда всё заканчивается — ты на полу, на его груди, со сбитым дыханием, в платье, которое теперь не платье, а хаос, и с чокером, который звонко отзывается на каждый твой вздох. — …Ты понимаешь, что я теперь не смогу смотреть на этот бубенчик без стояка?.. — Говорит он, еле дыша. Чокер слегка перекошен. Бубенчик ещё дрожит. А Эллиот… Он лежит, закинув руку за голову, смотрит на потолок с видом «теперь я видел Рай». И ты у него на груди, с пульсом, как у пойманной кошки. — …Окей. Либо я только что стал легендой школьной дискотеки, либо нам пора сбегать через окно до того, как кто-то решит повесить гирлянды. — Говорит он, еле дышит, но ухмыляется. Он касается твоего бедра, поглаживая там, где только что держал с такой силой. Потом проводит пальцами по твоим волосам, откидывая пряди от лица. Ты выглядишь как развоплощенная фантазия, и он, кажется, не может оторвать взгляд. — Ты… — он выдыхает и качает головой. — Ты понимаешь, как ты выглядела в этом платье, когда подошла ко мне? И как ты звучала, когда… Он зажмуривает глаза, будто снова это слышит, и тихо стонет от воспоминания. — Боже. Мне нужно минут пять. Или вся жизнь. Ты смеёшься, чуть приподнимаешься — и он ловит тебя за подбородок, не давая уйти далеко. Целует. Нежно. Долго. Без спешки. Потом он поднимается, подтягивает одежду, всё ещё хохоча: — Так. Если кто-то войдёт, просто скажем, что ты… уронила своё достоинство под коробку с гирляндой, а я тебе помогал искать. Он протягивает тебе руку, помогает встать, ловит тебя, когда ты спотыкаешься на подгибающихся коленях. «Ноги дрожат?.. Хорошая девочка», — говорит он, улыбаясь и глядя в глаза. И ты — всё. Расплавленная. Он знает, как действует его голос. Он знает, что делает. И ему это нравится. Вы выходите из кладовки как ни в чём не бывало. Почти. Он держит тебя за талию, пока вы идёте по коридору, и бубенчик всё ещё тихо звенит. Ты ловишь на себе взгляды. А Эллиот шепчет тебе на ухо: — Надеюсь, ты поняла, что теперь я ни с кем тебя делить не буду. Ты моя кошка. Мой поводок. Мой бубенчик. Моя проблема.