Часть 1

— Почему все так? Именно этот вопрос она задавала себе вот уже больше года. Задала его себе и сейчас, сидя на крыше многоэтажки и глядя на заходящее солнце. Сигарета неспешно дымилась, на город опускался мрак, а в ее голове летали все те же мысли, что и день, два, месяц назад. Мысли, что уже настолько часто ставились на повтор, что будь бы они чем-то материальным — давно бы уже стерлись, исчезли, перестали существовать. Хотя их наличие в жизни в целом только существованием и стоит назвать. Телефон разрывался от входящих звонков, но она лишь равнодушно косилась на него время от времени, явно не желая отвечать. Но и отключать телефон не хотела — из динамиков доносилась музыка, которая успокаивала и ни к чему не обязывала. С музыкой было проще, чем с людьми, и это ей нравилось. Внезапно за спиной раздались шаги. — И как долго ты собираешься от этого всего убегать, м? Под "этим всем" совершенно точно подразумевались люди, пытавшиеся дозвониться до нее. Незваный гость сел к ней спиной, оперевшись на ее спину. Возможно, он не хотел видеть ее лицо, а может просто не хотел показывать свое. Это было не важно сейчас. — А может стоит убраться отсюда? Я тебя не звала! — в голосе отчетливо слышались злые нотки. Она не любила его приходы. Она, вероятно, не любила и его. А может и любила, но не могла себе признаться. Он был слишком во всем. Слишком хорошо ее знал, слишком хорошо умел подбирать слова и время, был слишком прямолинеен. Да и человеком он, наверняка, тоже был слишком сильно. Это злило. Она была не такой. И он это знал. И любил ее такой. — Да, ты меня не звала. Я сам позвался. И сам пришел. Это же не твоя крыша, на ней может быть кто угодно. Хотя, по нашему законодательству… — Замолчи! Сигарета полетела вниз с крыши. Из ее глаз полились слезы. Причину этих слез она не могла объяснить. — Хочешь быть как та сигарета? М? Поэтому ты ее выкинула? Она резко встала и подошла к краю. Дешевый трюк или же серьезное намерение? Она посмотрела вниз и попыталась рассмотреть упавшую сигарету. С высоты 16 этажа это не представлялось возможным, но она пыталась. И в глубине души надеялась, что он уйдет. Оставит наедине с музыкой, сигаретами и мыслями. Вновь шаги за спиной. Рука опустилась на ее плечо. Она замерла, чувствуя тяжесть его ладони. Голос прозвучал тише, но от этого — только отчетливее. — Ты — не окурок. Но если будешь вести себя как он, то и закончишь так же. Внизу. Где тебя никто не разглядит. Город внизу уже поглотила тьма, лишь редкие огни мерцали, как угли. Она сжала кулаки, но не ответила. Вместо этого достала новую сигарету, закурила, втягивая дым так, будто он мог заполнить пустоту внутри. — Ты думаешь, если продолжишь игнорировать их, они перестанут звонить? — он не уходил, его слова висели в воздухе, будто смог. — Они будут звонить. Пока не услышат твой голос. Или пока не услышат, что ты разбилась. — Заткнись! — она резко обернулась, но за спиной никого не было. Только холодный ветер и далекий гул машин. Шаги раздались снова — теперь слева. Он стоял вполоборота, лицо скрыто тенью. — Ты боишься их. Но больше всего — себя. Потому что знаешь: если ответишь, придется признать, что ты еще жива. А это… сложнее, чем просто сидеть здесь и гнить. Сигарета дрожала в ее пальцах. Музыка в телефоне сменилась на что-то медленное, давящее. Слёзы заполнили ее глаза. — Чего ты хочешь? — прошептала она. — Чтобы ты перестала притворяться мертвой. Про крайней мере для них. Пепел падал медленно, будто не решаясь коснуться земли. Каждая частичка казалась ей похожей на осколок сгоревшего времени. Телефон завибрировал в кармане, и она ощутила это всем телом — как удар слабого тока. — Опять, — она прошептала, сжимая телефон так, что стекло затрещало. — Они не уйдут, — теперь он стоял у парапета, пальцы водили по ржавой решетке, оставляя темные следы. — Никто и ничто не уходит просто так. — А ты? — она резко подняла голову. — Ты уйдешь? Он рассмеялся — звук был похож на скрип несмазанных дверей. А затем шаг. Шаг. Еще шаг. Он приближался, и с каждым движением воздух густел, как сироп. — Помнишь, как в детстве ты пряталась в шкафу, когда родители ругались? — его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты затыкала уши, но слова все равно просачивались. — Зачем ты сейчас это говоришь?! — в ее голосе уже явно слышались слёзы. — Потому что сейчас ты делаешь то же самое. Только шкаф — весь мир. Телефон упал на бетон, экран треснул, но звонок не прекратился. Где-то внизу завыла сирена. — А знаешь, они ведь когда-то умрут, — внезапно сказал он. — Не сегодня, так завтра. И ты останешься одна. С этими… — он пнул телефон, — …звонками в пустоту. — Прекрати! — она закрыла уши руками. — Или что? Ты прыгнешь? — он резко схватил ее за плечи, развернул к пропасти. — Смотри! Видишь, как там красиво? Огоньки, как конфетти на дне пробирки. Один шаг — и ты станешь частью пейзажа. Ее дыхание превратилось в хрип. Глаза слезились от ветра. — Но сначала ответь им, — он наклонился, губы почти касались ее уха. — Хоть раз скажи правду. — Какую?! — она закричала. — Что ты боишься. Что ненавидишь их за то, что они живут без отягчающих мыслей. За то, что их честные голоса звучат, а твой — нет. Трубка подрагивала на бетоне. Надпись «Папа» мигала, как сигнал SOS. — Возьми, ответь ему — он поднял телефон, сунул ей в руку. — Или я брошу телефон вниз. Пальцы сомкнулись на стекле, когда она резко вернула трубку в свои руки. Голос в трубке был таким теплым, что она вздрогнула. А затем дрожащими пальцами нажала "Принять". — Дочь? Ты там? Ты... Т-ты жива, цела? Тебя кто-то обидел? — голос отца был охрипшим от слез. Он стоял за ее спиной, дыша в шею. — Скажи ему, — прошептал он. — Скажи, что тебе больно, непонятно. Скажи, какого тебе на самом деле. — Пап… — голос сорвался в шепот. — Мне… мне так тяжело, папа. Тишина. Потом — всхлип, но уже на другом конце провода. — Я еду. Сейчас же еду, поняла? Прошу тебя, никуда, вообще никуда не уходи. Он, не отпуская ее, отступил на шаг. Потом еще на один. Его силуэт начал расплываться, как чернильное пятно под дождем. — Видишь? — его голос уже звучал почти из пустоты. — Они не твои враги. Телефон выпал из рук. Она опустилась на колени, лоб прижался к холодному бетону, а из глаз полились слезы. Где-то внизу сигарета все еще тлела в темноте. А он — исчез. На этот раз.