Щелчок I II III IV V

Он пришёл поздно — вполне обычное дело. Ключ провернулся в замочной скважине, дверь петлями жалобно затянула свой плач, в очередной раз напоминая о том, что хозяин квартиры обещал смазать её ещё чуть ли не прошлой весной.. Может, даже и раньше. В коридоре его встретила тишина — такая вязкая и противная, что он не в первый раз задался вопросом, который показался ему очень логичным: почему и с какого момента он ощущает это, когда возвращается.. домой? Нет, это просто нельзя так назвать. Он возвращается. Возвращается в это место. Сюда. Свет нигде не горел. Понять не представлялось возможным, есть ли кто ещё, помимо него. Идя неслышно на кухню, тот на ходу стягивает пальто, оставляет его на вешалке. Обувь так же была аккуратно выставлена на полке. Хотя обычно он не раздевается. Кухонный дверной проём был тёмной окантовкой для, если не невидимой, то просто трудно различимой картины: ссутулившийся силуэт, сидящий за столом. Перед ним — что-то, напоминающее.. кружку? Щелк. На мгновение профиль очерчивает холодного цвета огонёк — словно у тех газовых плит. Синий такой, умеющий позже и вовсе становиться белым, если долго на него смотреть. Щелк. Свет гаснет. В глазах от увиденного плывёт пятнами. Теперь силуэт можно увидеть только на фоне того же окна. Если бы оно, конечно, было открытым. Паршивец снова занавесил его. Всегда занавешивал. Жаловался, что глаза болят, а ему в ответ — лишь то, что нужно спать ночью, а не пялиться в монитор или экран. Иногда было очень трудно повернуть язык так, чтобы это грубое создание можно было бы назвать своим сыном. Слишком трудно. Щелк. Снова вспыхивает искорка — в этот раз не огонёк. Может, в зажигалке закончился газ? М-м.. Нет, она бензиновая, если, конечно, судить по запаху. Щелк. — Ты дома, — голос отца прозвучал обыденно, словно не было этих нескольких дней, пока непутёвый ребёнок где-то пропадал. Это случилось как раз после их очередной перепалки. Кажется, там было что-то про немецкий и первую попавшуюся шлюху.. Но давайте не об этом. Вести лекцию про курение не было ни сил, ни желания, когда сам иногда грешен на этот счёт.. Да и сигаретами не пахло. На слова силуэт лишь кивнул. Никто из двоих не собирался включать свет, что, наверное, было и к лучшему. Стук чего-то металлического о стол. Он отбросил зажигалку? Верно. — Где ты был? В ответ — тишина, которая теперь становится прямо гробовой, будто он один во всей квартире. Приходится повторить фразу — и сразу получить возмущённый и грубоватый ответ: — Там, где мне не задают этот вопрос, потому что видят регулярно. А ещё не спрашивают, как дела, потому что знают, что со мной происходит. Словесный поток прерывается. Мальчишка теперь сидит с идеально ровной спиной — глупая привычка, которую он унаследовал от него же, — смотрит на старшего. Если быть точнее, то на его тёмное очертание. Он действительно завесил окно, и ничего ему за это не будет. — Ты ел? — голос мужчины не изменился, будто не в его адрес было предыдущее высказывание. Он опирается на спинку стула, позволяет себе расслабиться на пару секунд. Частично сидячий образ жизни всё-таки влияет. — А тебя это волнует? Такой ответ мужчина получает впервые. Он остаётся осадком где-то внутри, чтобы потом можно было в нём покопаться, тщательно разобрать, проанализировать, если вам будет угодно. — Я спросил, — интонация меняется, возможно, слышен лёгкий упрёк. Мальчик внутри негодует — не получается вывести отца на громкий скандал, поэтому ответ задерживается. Парень мямлит. Ну.. или, по крайней мере, так это видит старший. — Я… ответил. Костяшки на руке получают послабление, теперь не сжимают до побеления ту же спинку. Стул негромко стукает ножками об пол — его отбросили небрежно, хоть и несильно. Оставляя попытки наладить хоть какое-то взаимодействие, мужчина по памяти проходит к раковине. Включает холодную воду, набирает в ладони и окатывает лицо. Глаза режет, но он их открывает, отгоняя воспоминания о том, как ребёнок в свои четыре года радостно бежал к нему навстречу, когда он возвращался домой. Да.. Тогда это можно было назвать чёртовым домом. Скрипит стул. Он специально медлит, долго нашаривает рукой полотенце, которое всегда на одном месте, и потерять его просто не представляется реальным, если ты, конечно, не пьян.. хотя и это особым оправданием бы не послужило. Оборачивается спустя время, застаёт только то, как в коридоре тенью мечется тёмная фигурка. Мальчишка не решается уйти сразу, колеблется и, возможно, позже будет сам на себя злиться, что отец это увидел. Вода продолжала тонкой струёй стекать в раковину. Он так и не закрыл кран — просто стоял, глядя сквозь отражение в тёмном окне, вглядываясь в самого себя, как в чужого.. Вы всё ещё помните, что окно было занавешено? Никто не учит быть отцом. Особенно когда тебе самому никогда не показывали, как это должно "работать". Мужчина знал, что сын всё ещё где-то рядом. Звука открывающейся двери не последовало, а значит — он передумал. Мальчишка всегда ходил слишком тихо, но сейчас было слышно даже дыхание. Чужое, ставшее чужим, осторожное, как у зверька, который не верит, что можно подойти. И не сделает этого вплоть до того, пока хищник — может, охотник, или это всё в одном лице — не приманит, не выделит кусочек того, на что он безотказно ведётся. Всегда ведётся. — Хочешь поговорить? — не глядя, спросил он. Ответа не последовало. Только слабый шорох — видимо, тот снова зашёл на кухню. — Я не стану тебя ни в чём обвинять, — продолжил старший, всё ещё стоящий у раковины. Вода была закрыта. — Просто хочу понять, не.. Теперь он точно слышал, как за спиной заскрипел стул — медленно, как будто его двигали, но с дикой осторожностью. Старший не договаривает всего пару слов, но, видимо, мальчик обращает внимание: — ..не теряя меня? — тихо уточнил, скорее даже предположил, мальчишка, и в "аккуратно надломленном" голосе не было ни насмешки, ни злости — только глухая усталость, будто он слышал эту фразу в своей голове уже не один раз. Мужчина не ответил сразу. Повернулся, посмотрел в сторону стола. Стул был чуть отодвинут, сын сидел в полоборота — не убегал, но и не приближался. Как будто зверёк тоже не знал, где заканчивается безопасная дистанция. — Я не курил, — неожиданно сказал он, почти извиняясь. — Это зажигалка, да. Но просто.. удобно держать в руках. Зачем он это сказал? Хочет оправдаться? Извиниться? Мужчина делает шаг в сторону своего отпрыска, затем ещё один. Но до конца так и не подходит. Мешает пропасть, которая начала образовываться так давно, что сейчас приобретает страшные масштабы, которые не могут преодолеть ни один, ни второй. Из тёмного провала веет холодом, внутри появляется — пока что — преодолимое желание захватить мальчишку в объятия и укрыть от холода. Тот с каждой секундой становится будто тоньше и.. хрупким в общем. — Значит, не курил, — произносит старший. — Это, конечно, хорошо. Молчание. Теперь оно по ощущениям и скудным выводам куда теплее, чем прежде. Всё ещё чужое, но уже не враждебное. Поддающееся под.. приручение? Наверное, скорее — очеловечивание. — Включи свет, пожалуйста, — вдруг просит младший. Очень вежливо, что последнее время ему было не свойственно. Просьба звучит неожиданно. И юноша как будто сам себе не верит, в голове повторяет то, что произнёс сейчас. И в этих словах — он находит лишь простое желание видеть. Он всё-таки скучает. Отец тянется к выключателю, не спрашивая, зачем, при этом вспоминая, что сын не так уж и давно жаловался на боль в глазах. Щелк. Свет разливается по кухне мягко и тускло, но всё равно слепит после темноты. Мальчишка щурится, пара слезинок скатывается по щекам — точнее, по тому в палому подобию, которое осталось от былого. Старший видит, насколько он исхудал. Руки — как спички. Под глазами — синева. Ему хочется спросить, где он был, но приходится молчать: не сейчас. Сейчас важно другое. — Ты когда-нибудь ел ночью блины? Сын поднимает на него удивлённый взгляд глаз.. таких же, как у него, будто в отражение смотрит. — В смысле? — Ну просто.. блины. Ночью. Без повода. — Нет, — отвечает он, и губы чуть трогаются, как будто ещё не решаются на улыбку, но уже очень хотят оголить ровный ряд зубов. Вообще-то старший считает, что у его маленького творения самая красивая улыбка, хоть и говорить ему об этом неудобно. — Пошли. Научу. Мука вроде ещё была. И мужчина проходит мимо него к плите. Ладонь ненадолго касается плеча — мимолётно, как случайность. Но маленький человек её не сбрасывает. Поднимается, неуклюже стоит на ножках, катается в кофту. Ему давно стало становиться холодно даже в помещении при включённом отоплении, но он не скажет.. Съесть парочку блинов будет поважнее.