Глава 1. Город золотой

Действие первое - Тебе вызвать такси? Он посмотрел в землю. - Нет, не надо, - почесал щеку. Что-то предупреждающе ёкнуло в груди, - Хотя, давай. Они неловко стояли рядом с дорогой. Такси приехало. - Пока, любимый, - она сжала его руку, - Я напишу, как освобожусь. Он кивнул ей и криво улыбнулся. Такси поехало. - Чего кислый такой? - спросили весёлые глаза в зеркальце салона.Он посмотрел в зеркальце, смутив брови. Дурак. - Проще к жизни относиться надо, - со знающим тоном сказал водитель, выруливая на проселочную дорогу, - Мало ли что случается. Как он может такое говорить? Глаза из зеркальца смотрели на него с задорным прищуром. Он облокотился на холодное стекло, отвёл взгляд от зеркальца. От запаха висящей у водительского сидения таблетки ароматизатора голова начала кружиться, в горле пересохло. Он опустил стекло, вдохнул ноздрями влажный, серый воздух. Перед глазами возникло лицо покойника. Белое, набухшее, как будто бы под кожу ему накачали воды. Это определённо был он, седеющие чёрные волосы, потерявшие свою кучерявость, крупный нос и разбросанные по всему лицу морщины, пусть и еле заметные после бальзамирования, выдавали его с потрохами. Он умер. Сказали, что его обожгло со спины. Лицо сохранилось невероятно хорошо. Глаза были закрыты, от того оно приобретало умиротворенный, успокоившийся вид. Наверное, благодаря тому, что опущенные веки навсегда спрятали от людей его взгляд. Его взгляд постоянно менялся, непредсказуемый, опасный, разгневанный в одно мгновенье и заискивающий в следующее. Но теперь этот взгляд был надежно спрятан. От осознания этой мысли на душе становилось легко. Легкость сохранялась дольше, чем следовало бы. Потом все-таки приходил здравый смысл, чувство меры: похороны - событие грустное, умер человек, тем более, человек близкий, и тебе не полагается испытывать какое-то там… облегчение. Но себя не обманешь, и это приятное чувство оставалось где-то там, на задворках сознания, и явно давало понять всем остальным его частям, что оно здесь - главное. Он так и стоял рядом с открытым гробом - эта была его очередь прощаться. В таких случаях, кажется, полагалось поцеловать покойника в лоб. Но поцеловать мёртвого не получалось: не хотелось. Он просто смотрел на белое, опухшее лицо мертвеца и, кажется, слегка улыбался. Впервые за долгое время между ним и лежащим в гробу установилось какое-то равенство. Мёртвый не может злиться, кричать, отчитывать. Читать нотации. Внушать доверие. Мёртвый может только лежать в гробу и ждать, пока закроют крышку. Осталось мысленно попрощаться и отойти обратно, к толпе. Попрощался. Потом к гробу подошла мать, потом подходили ещё люди, потом курящие в стороне, потрёпанные работники кладбища наконец закрыли гроб - надежно спрятали покойника, опустили гроб в яму. Потом нужно было бросать на гроб горсть земли, и колючие крупицы гравия больно забивались под ногти. Потом методично звенели лопаты, и земля глухо стучала по крышке гроба. А потом наступила тишина. Было слышно только воздух. Кладбище расположилось посреди соснового леса. Могилки и могилы разных размеров и форм, с оградами и без, были разбросаны между коричневого-оранжевых стволов деревьев, как-будто кто-то большой, может, и сам Бог, разбросал эти могилки, как семена, из своей божественной котомки. Сухая земля была усеяна песчинками гравия и блеклыми, давно опавшими сосновыми хвоинками. Влажной она становилась только тогда, когда в очередной раз начинали звенеть лопаты, подготавливая новый дом для ушедшего человека. В остальное время земля оставалась сухой, и каждый раз, когда он приезжал сюда вместе с семьёй, чтобы навестить бабушку или дедушку, камушки гравия шуршали под ногами, прячась друг под друга, скрываясь между опавшими хвоинками. Воздух на кладбище всегда был влажным, даже мокрым - наверное, благодаря соснам. Как будто ты вдыхал не его, а холодную колодезную воду, с солоноватым привкусом оцинкованного металлического ведра. Он стоял в стороне от остальных гостей. Иногда к нему кто-то подходил, тогда они здоровались, ему передавали соболезнования и он снова оставался один. Казалось, он был уже взрослый - уже 23 года, и, несмотря на то, что большинство людей на похоронах, знакомые и друзья отца, были гораздо старше него, он должен был уметь вести разговор и встраиваться в общую картину происходящего. Но встраиваться не получалось. Он стоял вдалеке ото всех, не смотря на них, стараясь не чувствовать себя лишним. Его взгляд перемещался от памятника к памятнику, от фамилии к фамилии. Всё равно чувство вины за неумение вступить в вежливую беседу подкатывало к его горлу комом, и стыд ещё больше сковывал его тело. Стыд делал ещё одно - что раздражало ещё больше, чем неспособность нормально двигаться. Стыд изолировал и заставлял думать. И он ничего не мог поделать, он думал, мысли в его голове думались сами. Мысли, движимые стыдом, всегда, как правило, приходили к довольно удручающему заключению. Но сегодня они никуда не приходили. Они даже никуда не шли. Они настаивались в его голове, как вода стоит в болоте. Пресловутая лёгкость, испытываемая им несколько минут назад, пока он стоял над открытым гробом, улетучивалась. Он чувствовал это и злился. Легкость никогда не задерживалась. Лёгкости стоило бояться, ведь лёгкость предполагает безнаказанность, безнаказанность за свои чувства, за отсутствие тяжести на душе. А безнаказанности никогда в его жизни не было, всегда в какой-то момент его настигали и выбивали всю лёгкость тем или иным способом. Поэтому лёгкость со временем научилась аккуратно перерастать в боязнь и неопределённость. И сейчас переросла. Неопределённость была хитрой. Она никогда ни к чему конкретно не относилась. Другие чувства всегда имели свой чёткий объект, но чувство неопределённости - нет. Наоборот, оно липко охватывало собой всё, о чем бы он ни думал и чтобы ни пытался делать. Оно обездвиживало. Обездвиживание, в свою очередь, вызывало раздражение, неприятное почесывание где-то в позвоночнике, как будто туда тебе приложили грелку, чуть более горячую, чем стоило бы. Так он и стоял и смотрел на могилы, и невидимая грелка грела ему верхние отделы позвоночника. Но наконец люди вдали от него, около только что поставленного креста с фотографией отца, чуть всполошились, задвигались, и он понял: похороны закончились. Он вздохнул. Поправил собранные в небрежный пучок жидкие, невнятного тёмного цвета волосы, прижал к переносице почти невидимые из-за тоненькой оправы очки. И пошёл за остальными. Он мог бы поехать на поминки вместе со всеми, но ни ему, ни матери этого не хотелось. Теперь он ехал домой, в такси, и неопределенность кипела у него в голове и в спине. Он старался смотреть только в окно: как только голова поворачивалась обратно, в салон авто, то он сразу чувствовал на себе нехорошо смеющиеся глаза водителя, а запах ароматизирующей таблетки ударял в нос. Поэтому он смотрел в окно. Дорога к городу шла через хвойный лес. Суровые ели и сосны расступались перед шоссе. Было уже около шести часов вечера, и воздух начинал синеть - близилась ночь. Ничего не было слышно, кроме мягкого шипения шин. Из-за леса начинал показываться город, сигнализирующий о себе своим неоновым фиолетово-розовым сиянием. К трению шин добавился ещё один звук - заморосил противный, мелкий дождь. Маленькие капельки дождя, словно дробь, остро забили по его лицу. Пришлось закрывать окно, возвращаться в душный, пропитанный искусственным запахом ароматизатора салон такси. К хитрым глазам в зеркальце. – Отлип наконец-таки. Голос водителя заставил его напрячься. Как будто кто-то острым перышком щекочет что-то внутри твоего тела. Неприятно щекочет. Скорей бы домой доехать. - Нервные вы все стали. Молодые. - с укоризной прогундосил себе под нос таксист. Пассажир шумно выдохнул. Шумно вдохнул. Решил не отвечать. Он наконец-то привык к этим хитрым, злобно смеющимся глазам и смог обратить внимание на лицо водителя. Кожа была жирная, вся нижняя половина лица - в темной щетине. Нос маленький, немного вдавленный и приплюснутый, как и вся голова - как будто бы она побывала под гидравлическим прессом. Волосы - чёрные, сальные, даже немного блестят. Мерзкий человек был этот таксист - по нему видно. Весь из себя жирный, склизкий. Слабый человек. Но несмотря на это, у пассажира всегда что-то екало где-то в животе, когда водитель смотрел на него через зеркальце своими прищуренными глазами. Это раздражало его только больше, от этого грелка, приклеенная к позвоночнику, становилась ещё горячее. Боже, лишь бы водитель больше ничего не говорил. Он бы спокойно доехал до дома, повалился бы на кровать, может, на диван, посмотрел бы телевизор. И это сосущее чувство в животе, становящиеся сильнее каждый раз, когда таксист на него смотрит, сразу бы ушло. Но до дома оставалось ещё несколько долгих, молчаливых минут. Иногда водитель издавал какой-то звук, показывающий, насколько он хорош - хмыкал. Или барабанил пальцами по рулю. Хорошо, хорошо, мерзкий человек, хмыкай, барабань своими пальцами, только не говори мне больше ничего - я смотреть на тебя не могу. Вот уже они подъезжают к самому городу, вот уже видно Енисей - далеко, на другом конце склона. Осталось недолго. Он дышал и смотрел в окно, на тянущиеся вдоль дороги промышленные окраины города. Уже скоро конец, минут семь осталось потерпеть. Глаза водителя всё стреляли в него через зеркало, и не важно, смотрел он в тот момент в зеркало в ответ или нет, он чувствовал глаза на себе. Их взгляды встретились в очередной раз - и тут он понял, таксист сейчас заговорит опять, и всё нутро его сжалось. – Помню, тётку мою хоронили, – со знающим тоном сказал водитель, отводя взгляд от зеркальца и выдерживая паузу: он уже взял своё, и теперь растягивал удовольствие, и жидкий голос его заполнял весь салон авто. Он цыкнул языком, – И на похоронах я вел себя, как мужик! Он тряхнул перед собой кулаком на слове “мужик”. Снова выдержал паузу, посмотрел на пассажира, брезгливо изогнул тонкие бесцветные губы, протянул: – А вы, молодой человек…– махнул рукой, помотал головой с притворной досадой, “никуда не годится”. Надо было что-то отвечать. В груди сперло. Вода в грелке, похоже, уже кипела. В конце концов, ты имеешь право ответить, ты должен защитить себя! Ну? – У меня отец умер,– издалось откуда-то сжатое кряканье. Боже, это что, он так сказал? В мыслях звучало намного лучше, твёрже, а на деле получилось, как будто он оправдывается перед этой сволочью: голос вышел сдавленный, тон недостаточно низкий, так ещё и к концу вообще вверх пошёл. Ужас. Водитель, гадина, как шакал, учуял страх, оскалился. Понял, что можно бить. – Ну что же вы, юноша… Вам сколько лет? Крепитесь, в конце концов. Он не мог больше этого терпеть. Находиться в тесном салоне с этим человеком стало просто невыносимо. Он быстро посмотрел в окно - дома были знакомы, он знал эту улицу, отсюда всего десять минут пешком. Нужно бежать, быстро. – Остановитесь, пожалуйста, я выйду, - так же сдавленно, как и предыдущая фраза. – Ну, что вы, - с фамильярностью протянул таксист, как говорят старшие родственники, когда ты сначала отказываешься брать деньги, – Мы же уже приехали, пара поворотов осталось. Смакует, скотина. Он шумно дышал. Сосало под ложечкой, в животе ныло, в голове, в затылке. Еще раз. – Остановите, пожалуйста! - раздался крик, почти плач. На несколько мгновений он заполнил собой все пространство, больно ударил по ушам, потом послышался скрежет шин, машина резко вильнула вправо, к тротуару, и его бросило о переднее сиденье, что аж в висках пискнуло.Он успел на миг схватить в зеркале испуганные глаза водителя, пока летел на встречу чехлу переднего сиденья, но к тому моменту, как оправился и сел ровно, взгляду таксиста вернулись его надменность и злобный смех. Он вывалился из машины, под холодную, освежающую морось, вон из душного, сладко пахнущего салона. Тошнота подкатила к самой глотке, в затылке стучало. Он наконец поднял голову. Дождь быстро пробирался под тонкую летнюю рубашку. Он медленно - казалось, на это ушло несколько лет - подобрался к передней дверце, к водителю. Нужно было рассчитаться. Сидящий за рулем с той же улыбкой на губах и в глазах назвал сумму, и тогда он полез в карман брюк за купюрами. Отсчитал нужное количество, протянул таксисту, хотел уже сказать “Сдачи не надо”, как тут: – Спокойного траура, молодой человек, - ехидно, масляно. Он замер. Надолго. Вдруг что-то где-то у него в затылке раскололось, грелка на позвоночнике дала брешь и лопнула, тошнота, стоявшая в глотке, отдала куда-то в голову, в самую макушку. Что-то быстро рвалось из него, одновременно отовсюду: из бедер, желудка, рук, запястий, из самого мозга. Поднялся ужасный звон в ушах, и опять сдавило виски, и разом, из всех частей тела вырвалось это давление, эта неведомая сила. Перед ним промелькнула какая-то красно-белая вспышка, размазанное пятно, прямо от него, прямо в лицо таксисту, в его улыбку, в смеющиеся глаза. Раздался звон или еще какой-то звук, но он слышал не его, а только отдаленное, приглушенное эхо, он четко мог слышать только писк в ушах. Писк быстро оборвался, как будто в голове разрезали вибрирующую ниточку, и он повалился на асфальт. Сейчас он потеряет сознание. Он очень сильно хотел его потерять. Но оно не терялось, как назло, как будто бы хотело его подставить. Что-то явно случилось с этим таксистом. Нехорошее что-то. Если случилось, то виноватых искать не придётся, виноватый здесь был только один. Он ещё какое-то время сидел на асфальте с закрытыми глазами, готовый упасть в обморок. Потом он наконец понял, что в обморок упасть не получится, что надо вставать. В голове всё ещё чуть гудело, но пришлось подняться. Холодная сентябрьская морось колола по телу маленькими иголочками, заставляла постепенно прийти в себя, начать соображать. Туман из мелкого дождя прятал в себе дома, оставлял только небольшой кусочек тротуара и проезжей части. И полупрозрачные кваргониевые провода между фонарных столбов. И машину таксиста. В машине было тихо, и таксиста видно не было. Он выдохнул, сделал полшага к автомобилю, резко остановился: опущенное на две трети боковое стекло было разбито. Под ложечкой снова засосало. Ещё несколько дециметров - взгляд в салон. Прямо напротив окна развалился водитель. Водителю было нехорошо. У него было разбитое, даже как-будто обгоревшее лицо, он лежал, не шевелясь, опрокинувшись на переднее пассажирское сиденье, неестественно обмякнув, как тряпичная кукла. Голова повисла на шее, как на тонкой ниточке, руки искусственно выпрямились. В глазах водителя застыло надменное выражение, даже сейчас он смеялся: “Что, допрыгался?” Он смотрел ещё несколько секунд широко раскрытыми глазами на неподвижное тело, спрятанное от него за дверью автомобиля такси, пока осознание, медленно, от клеточки клеточке, заполняло его тело и добиралось до мозга. Наконец оно добралось, и он понял, схватился за голову: он убил человека. Паника, жар сковали его, он только держался за голову и смотрел на труп водителя в салоне. Кровь стучала в ушах. Он убил человека. Он убил другого человека. Непроизвольно оглянулся по сторонам, вверх, на окна выступающих в мороси панелек. Очертания их мутно выступали из-за пелены дождя, дождь надёжно прятал его от глаз жильцов. Взгляд вернулся к телу водителя: что делать? Что делать? Что скажет мать? Он посмотрел на свои руки: на костяшках правой была кровь, кровь другого человека. Бежать. Бежать домой, быстро, отсюда недалеко. Отмыться, может, позвонить в 03, там видно будет, главное - самому уйти, пока никто не заметил. Он же не хотел этого, он только хотел побыстрее до дома добраться, и чтобы этот таксист над ним не смеялся, только и всего, разве он знал, что так выйдет? да и вообще это был не он, это было то странное пятно, та тень, которая набросилась на таксиста за несколько мгновений до того, как он повалился на асфальт. Винить надо тень, а не его, он совсем не виноват, но разве другим, стоит им появиться, объяснишь? Вовсе нет, никто ему не поверит, его посадят в тюрьму или в психушку - если заметят! А потому надо бежать! Бежит он не потому, что убийца и преступник, совершенным образом наоборот, ведь он не виноват, виновато то пятно, да! Он с трудом оторвал взгляд от трупа водителя, единым могучим движением перенес вес тела с одной ноги на другую, развернулся - тело почему-то было невероятно тяжелое, как-будто залитое свинцом. Уже приготовился снова переставлять ногу, как тут за спиной, со стороны машины таксиста, раздался какой-то треск. Он повернул голову на шум: машина стояла, как прежде, и таксист, наверное (он не хотел опять заглядывать в салон), лежал также смирно. Тогда треск раздался снова, а вместе с ним вспыхнула маленькая розовая искра внутри кваргониевых проводов, натянутых между фонарными столбами. Потом опять стало тихо. Потом искра вспыхнула снова, вместе с режущим ухо электрическим скрежетом, снова, и еще раз, и с каждым разом она горела ярче и дольше, а скрежет становился громче. Он смотрел на искрящие полупрозрачные повода с непониманием: он раньше никогда такого не видел, и по новостям такого не показывали. Он не решался бежать, не знал, что делать: что, если от этих искр загорится такси, или еще что-то случится с водителем? Может, надо вызывать пожарных? А провода все искрились розовым, и теперь искрили уже не короткими периодами, а постоянно, наполняя пространство вокруг своим противным треском. Он смотрел на провода и ждал, когда все это закончится, надеялся, что закончится. Но розоватый их свет становился все ярче и ярче, и вот когда уже казалось, что ярче быть просто не может, когда свет от проводов попросту резал ему глаза, когда терпеть было больше невозможно, вспыхнула последняя искра, и ему сильно ударило что-то в грудь, в самое солнечное сплетение. Он почувствовал, как летит, и потерял сознание. ***В нос ударил душный, чуть тошнотворный запах. Так пахнет только одно - непроветренная квартира, по которой распространился дух давно приготовленной еды, неубранной в холодильник и, скорее всего, стоявшей в какой-нибудь сковородке на плите. Значит, он в квартире. У себя. И едой пахнет - здорово. Мать оставила какое-то рагу или что она обычно готовит, когда он сам должен положить себе ужин. Сидится мягко - наверно, на кровати. Остаётся только глаза открыть. Он открыл глаза, а потом глаза сами раскрылись ещё шире. Захотел вскрикнуть, но крик застрял где-то в горле: напротив него, на стуле, на расстоянии чуть ближе комфортного, сидел незнакомец. Пожилой человек с мёртвыми глазами и вытянутым, на пол-лица носом, почти прямоугольным, как раньше рисовали у индейцев, только ещё длиннее. Человек смотрел на него из-под опущенных век, отчего в глазах его не было блика, и взгляд становился то ли угрюмым, то ли уставшим. Рот его был полуоткрыт, руки сложены на коленях, локти расставлены. Сидел он ссутулившись. Он тоже сидел и таращился на незнакомца, ожидая, что будет дальше. Дальше рот незнакомца издал непонятный звук и начал говорить какую-то сумятицу: - Крутиковвикторевгеньевичвысталиисточникомсверхспиритуальнойэлектромагнитнойактивностивсплесккоторойбылзафиксированпоадресуулицаесенинадомтридцатьтрисогласнопостановлениюномертакой-тооттакого-то… - тут в голове у него раздался уже знакомый невыносимо громкий писк, и он сжал зубы и схватился за голову руками, оттого остаток долгой монотонной белиберды незнакомца прошёл куда-то мимо его мозга. Писк продолжался ещё долго, но наконец он смог с ним совладать и снова посмотреть на старика, который к этому моменту закончил свою пространную речь и уставился на него своими мёртвыми глазами, ожидая, судя по всему, ответа. Надо совладать с языком, выдавить из себя что-то. – Что?.. Сознание постепенно возвращалось к нему, и он вспоминал улицу, морось, таксиста. Мёртвого таксиста. Картина эта никак не сопоставлялась с тем, что сейчас он сидит в тепле, у себя дома, на своей кровати, в воздухе пахнет едой. С тем, что рядом сидит какой-то непонятный старик. О том, что он недавно был на улице, напоминали лишь мокрые, липнувшие к телу волосы и одежда. Он бы очень хотел сказать старику, чтобы он уходил из его квартиры, что он вообще не понимает, как сюда попал с улицы, и что этому старику от него нужно, но на это просто не оставалось сил. Силы оставались только на то, чтобы очень медленно говорить и ещё медленнее переваривать ответы незнакомца. Взгляд незнакомца, смотрящего на корчащего рожи молодого человека, смягчился. Он по-старчески, с одновременной укоризной и сочувствием взглянул на Виктора. Потом залез в карман, достал оттуда палетку с ярко-малиновыми блестящими шариками - такого же цвета, как и искры в кваргониевых проводах. Выдавил один шарик, протянул ему. – Голова болит, да? Мы все там были, - он сделал подбадривающий жест рукой с крохотным шариком, - Выпейте. Станет легче. Виктор осторожно взял в руки шарик, посмотрел на него. Шарик задорно переливался своей блестящей оболочкой. Он поднял взгляд на старика. – …Спасибо. – Под язык положите. Он последовал указанию, положил блестящий шарик под язык. Почувствовал, как быстро шарик рассасывается. Буквально через несколько секунд головная боль ушла вместе с противным звоном, осталась только приятная, тяжёлая усталость. Он расслабился, непроизвольно обмяк. Кровать податливо прогнулась под его телом. На секунду Виктор даже забыл, что совсем недавно он, кажется, убил человека, что стоял под дождём и не знал, что делать. Но мысль быстро настигла его, и он сразу же напрягся и сел прямо. Даже было как-то стыдно перед посетителем. Посетитель явно желал помочь, и нужно было срочно хвататься за эту возможность. – Так… Что вам от меня нужно? Как я… Что я могу сделать? Вам? Указать услугу? Он чуть не перешёл на какое-то раболепное лепетание, лишь бы этот человек не ушёл, лишь бы рассказал всё, что может рассказать. Виктор подумал ещё немного и добавил: – Спасибо вам за вашу… ваше лекарство. Старик посмотрел на него своим усталым, потухшим взглядом, как будто бы не в первый раз сталкивался с подобным. Вздохнул тяжело. Заговорил: – Вы являетесь носителем… – он закрыл бледно-голубые, затянутые старческой пеленой глаза, потер переносицу, стараясь найти подходящие слова, - особого… образования. Я представитель организации, которая с этими образованиями связана… самым непосредственным образом. Старик говорил медленно, размеренно, стальным, выверенным годами жизни голосом. Однако в голосе этом однозначно проглядывалась мягкость, какое-то странное сочувствие к собеседнику. Виктор смотрел на него, щурясь, стараясь понять смысл слов этого доброго самаритянина и ответить что-то адекватное: – А что за организация?.. Незнакомец, до этого смотревший куда-то мимо глаз молодого человека, услышав этот вопрос, вдруг поймал зрительный контакт. Пленка с его взгляда куда-то испарилась, из голоса ушла вся мягкость, осталась лишь сталь: – Вы сейчас не в том положении, чтобы задавать вопросы, - он выдержал паузу, как раз достаточную, чтобы вызвать страх и неловкость, сковывающее чувство где-то в желудке, - Я напомню вам, что вместе с вами нашли ещё одного человека. Виктор почувствовал, как тело заливается свинцом от слов старика, замораживается. Он допустил ошибку, и её надо было как можно скорее исправить, отвоевать обратно расположение этого человека, чтобы он не ушёл, не бросил его. – Прошу прощения. Дед смотрел на него своим стальным взглядом, долго, чтобы дать прочувствовать степень его влияния. Потом опять чуть смягчился. – Мы предлагаем вам работу. Подробностей я вам сказать не могу. Пока что. Что я могу сказать, так это то, что мы обязуемся… – он снова остановился, стал подбирать нужные слова, – минимизировать отрицательные последствия… произошедшего с вами инцидента. Посетитель посмотрел на Виктора, дал ему освоить, переварить мысль. – В противном случае вам придётся проходить по нескольким статьям. Я не юрист, но порча транспортного средства и нанесение тяжкого вреда здоровью явно имеют место быть. Он вздохнул, как будто бы самому ему такой приговор выносить было тяжко. Потом достал из заднего кармана потрёпанных жизнью и долгой ноской темно-синих джинс хлипкий блокнотик в клеточку, вместе с ручкой. Написал что-то, оторвал, положил на прикроватную тумбочку. Потом ещё раз вздохнул. – Мой вам совет, Витя. – Вика, - поправил молодой человек, - меня так называют в семье. Почему-то. Старик не отреагировал на поправку. – Вика. Приходите завтра. По адресу, в 2 часа. Вам лучше будет, честное слово. В любом случае приходите, что бы не решили. Говорил он это с какой-то пожилой горечью, как будто бы не рекомендацию давал, а рассказывал о всех упущенных за жизнь возможностей. Потом похлопал Вику по коленке, поднялся со старого стула - стул методично скрипнул, - убрал блокнот с ручкой обратно в задний карман, одернул серую рубашку в крупную клетку. И вышел из комнаты. Вика услышал, как захлопнулась входная дверь. Он остался один, наедине с душным, сладким запахом еды. В голове на секунду снова всплыли вопросы: “Как старик попал в квартиру? Как попал в квартиру я? Почему я не помню, как поднимался по подъезду?”, но они так же быстро исчезли, как и появились: он слишком устал, чтобы вообще что-то думать. Мысли в мозгу разбегались, как овечки, жались к внутренним стенкам черепной коробки, напуганные, вымотанные, уставшие. Он взглянул на бумажку, оставленную стариком. Взял в руки - тонкая, чуть пожелтевшая, помятая. Вытянутым строгим почерком выведено: “Пр-кт Ленина, д.13. У светофора”. Вздохнул, откинулся на кровати. Спать хотелось невероятно.