Я верну небу звезды

      Солнце щекотало мохнатый животик юного фавна, спящего в корнях древнего дуба. Фавн смешно жмурился, морщил носик и хихикал сквозь сон. На остров пришла весна, но в корнях старого дуба, поющего песни на древнем языке, было так уютно, что Габриэль не хотел просыпаться.             Под горячими лучами солнца расцветали феи. Набухали упругие бутоны в их волосах, клейкие листочки покрывали изящные тонкие пальцы, нежные пяточки и маленькие груди. Феи сонно улыбались друг другу, сладко потягивались и аккуратно перебирали густые волосы.       Солёный ветер с моря приносил в лес прохладу, запах свободы и крики чаек. Всё сильнее хотелось феям закружиться в весеннем танце, всё сладостней томились их ноги в ожидании бега, но они терпеливо ждали. Вот-вот должен был затрубить в охотничий рог старейший из фавнов, вот-вот должен был призвать остров к весеннему танцу, пробуждающему, дикому, безудержному.       И только маленький Габриэль всё спал в корнях дуба и видел сны про юрких светлячков ночного леса, узоры на камнях западного берега и пустоту ночного неба. Юному фавну было всего сто лет, и он всё ещё боялся густой темноты ночи.       Птицы с испуганным щёлканьем, свистом, щебетанием взмыли в небо – звук рога прокатился над островом. И тут же пустились в пляс феи, ринулись в первую охоту фавны, проснулся юный Габриэль. Он сонно протёр глаза, потянулся и ласково погладил корень дуба. "Что же нового принесёт эта весна?" – весело подумал он и побежал в лес, стуча копытцами по корням и древним каменным плитам.       Габриэля никогда не интересовала охота, его больше манил шум моря, виражи и крики чаек, прохлада пещер, что на западе острова. Поэтому фавн быстро отстал от своего племени и поспешил на запад. Ему казалось, что в первый весенний день обязательно должно произойти что-то загадочное и необъяснимое.       На западном берегу когда-то давно стоял город. Старейшина говорил, что даже его дед не помнил тех времён, но их помнил камень. Габриэлю казалось, что каменные плиты, колонны, разбитые белые лица в песке всё ещё помнили о существах, живших здесь. Ему даже казалось иногда, что стоит только прислушаться, и ты услышишь, как камень поёт. Но шум волн и крики чаек всегда были ярче их шелестящего пения. На каменном лице, самом красивом по мнению фавна, кто-то сидел. В высокой широкополой шляпе, в черном плаще, он что-то сердито бормотал себе под нос и вздыхал. Габриэль тихо подошёл к незнакомцу и заглянул под шляпу. В ответ на него хмуро посмотрели маленькие блестящие глаза.       – Ты совсем старый, – спокойно сказал незнакомцу фавн и внимательно осмотрел его. – И ты не фавн и не фея. На острове таких нет. Кто ты?       – Если я отвечу на твой вопрос, ты не будешь меня отвлекать, мальчик? – старик нервно стучал пальцем по коленке и с подозрением смотрел на фавна.       – Не буду.       – Я Мэрлин.       – О-о-о! – протянул фавн, многозначительно кивнул головой и сел на песок.       Мэрлин чертил на песке замысловатые фигуры, закорючки, что-то шептал то грозно, повелевающе, то умоляюще, просительно. А Габриэль не сводил с него глаз и даже боялся пошевелиться. Незнакомые слова казались ему проявлением мудрости.       Когда песок на берегу окрасился в розовый, и камни стали холодными, старик тяжело вздохнул и устало взглянул на фавна.       – Как тебя зовут?       – Габриэль, – глаза фавна радостно заблестели, когда Мэрлин обратил на него внимание.       – Понятно. Вот что, Габриэль, я случайно оказался на твоём острове, и никак не могу понять, как вернуться на родную землю. Кажется, мне придётся остаться здесь, пока я не найду путь домой.       – Это не мой остров. Остров никому не принадлежит. Мы просто живём здесь.       – Вас много?       – Конечно! У меня двадцать братьев и сестёр, а ещё есть дуб, феи, чайки, бабочки, каменные лица, а рядом с дубом много светлячков. О, а ещё тут есть великаны! Но они такие старые, что почти превратились в деревья. Знаешь, мне кажется, дуб тоже когда-то был великаном, потому что он поёт мне, а другие деревья нет. А ещё!..       Габриэль всё говорил и говорил, а Мэрлин слушал его внимательно и иногда кивал чему-то своему. Вдруг фавн вздрогнул, посмотрел на старика, потом на лес и вновь на старика.       – Ты, наверное, страшно голоден! Но уже темно, и я в лесу ничего не увижу. Хочешь, я поймаю для тебя рыбку?       Мэрлин покачал головой, начертил на песке знак, напоминающий дерево, и подул на него. Габриэль восхищённо вздохнул, когда пространство перед ним задрожало, и на берег тяжело упали красные и жёлтые шары.       – Это магия, – пояснил старик и указал на шары. – А это яблоки. У вас на острове такие есть?       – Я-я-яблоки... – протянул фавн. – У нас растут похожие на юге, но они меньше и невкусные. Мы никак их не называем, потому что не едим. Если бы мы их ели, то обязательно бы дали им название. А твои... Твои яблоки вкусные?       – Попробуй.       Бурлящая весна медленно уступала трон жгучему лету. Феи переоделись в ветер и белый песок и летали с чайками над прозрачными волнами, фавны играли на свирелях и танцевали, старейшие из них засыпали в ожидании новой охоты. Волшебник не снимал ни своей мантии, ни шляпы, он редко говорил о себе и часто смотрел в небо, как будто пытаясь разглядеть в нём что-то важное. Вместе с Габриэлем он ходил по острову, исследовал руины, древние каменные плиты, слушал, как поёт дуб, наблюдал за виражами чаек и всё чаще улыбался.       Одним вечером, когда море бурлило под потоками дождя, и с берега не было видно даже опушки леса, Габриэль и Мэрлин смотрели на прытких саламандр, выпрыгивающих из костра. В пещере было сухо, и узоры на её стенах тепло и неярко светились. Фавн был необычайно молчалив, волшебник о чем-то шептался с саламандрами.       – Мэрлин... А ведь великанам сейчас холодно. И мне кажется, что в такие дождливые дни деревья быстрее прорастают в их костях. Мэрлин, они не говорят об этом, но им очень больно!       – Каждому, – усмехнулся волшебник. – Даётся по деяниям его.       – И мне тоже?       Мэрлин кивнул и посмотрел саламандре в её рубиновые глаза.       – Мне тоже воздалось за мои деяния, – старик раскрыл ладонь, и над ней зависли светлячки, маленькие, чуть прозрачные и неживые. – Это звёзды, Габриэль. Они похожи на светлячков, но на самом деле это пылающие шары, плывущие в глубине неба.       – Но небо пустое, Мэрлин. Мне страшно смотреть на него ночью. Если нет луны, то небо смотрит вниз недружелюбно и зло.       – Да, сейчас небо пустое. Но когда-то давно оно сияло тысячами, нет, мириадами звёзд! – потолок пещеры покрылся туманом, и в нём появилось небо, сияющее, будто море в погожий день. Но не успел Габриэль и моргнуть, как видение исчезло, волшебник тяжело вздохнул и посмотрел на серое море. – Была война, и волшебники познали запретные слова и символы. Небо обрушилось, и многие погибли. Я не знаю, что было потом: я открыл глаза уже здесь.       – Мэрлин, а что такое война?       – Это когда люди убивают друг друга.       – Хорошо, что мы не люди, – серьезно кивнул фавн.       – Хорошо.       Дождь утихал, саламандры шептали всё тише, фавн сопел, прижавшись к старому волшебнику. Он видел сон, как пылающие жемчужины падали на его остров, и оставляли на нём глубокие чёрные вмятины. Рядом не было братьев и сестёр, не было Мэрлина и фей, и старый дуб покрылся огненными саламандрами. Пылающие шары начали расплываться в его глазах, когда тёплая рука легла на его макушку. Под знакомый шёпот волшебника все звёзды разлетелись белыми бабочками.       Утром Габриэль долго не мог найти волшебника. Он искал его в тумане влажного леса, среди садов на юге и у великанов на севере. Юный фавн отметил про себя, что теперь и глаза великанов заросли лианами, и направился к руинам на западе. Там, отложив в сторону плащ и шляпу, Мэрлин что-то чертил на самой большой плите. Он был так сосредоточен, что фавн не стал его отвлекать. Так прошла неделя, месяц, листва на дубе покрылась золотом.       К осени великаны почти перестали дышать. Феи плели на них венки и косы из лиан и поздних цветов, фавн рассказывал им истории. Он надеялся, что они слышат его, что не чувствуют себя одиноко. Когда подул холодный ветер, к великанам пришёл и Мэрлин. Он долго смотрел на них, а потом прошептал: "В добрые дали, братья".       В тот день Габриэль и волшебник долго ходили по острову и молчали. Фавны возвращались с последней охоты, и те, кто встречался с Габриэлем взглядом, желали тому волшебных снов. Феи прятались в норах и между камней, растворялись в деревьях и устало желали друг другу долгой зимы. Когда фавн застучал копытцами по каменной плите, руины уже укрылись синим покрывалом сумерек.       – Мэрлин, ты вернёшься весной?       – Я верну небу звёзды, Габриэль. Смотри.       Волшебник подошёл в круглой плите, на которой теперь, после долгой работы волшебника, были хорошо видны узоры и незнакомые письмена, и выкрикнул что-то грозное, острое и сияющее. Тут же засветились узоры на плитах, колоннах, на разбитых статуях, и как будто светлячки начали вылетать из сияющих линий и устремляться к небу.       Габриэль ничего не видел, кроме сияющего вихря. Он смеялся, громко, заливисто, ловил песчинки руками, пытался удержать у себя хотя бы одну, но они ловко уворачивались от его пальцев и поднимались всё выше и выше. Песчинки сияли нежными рассветами, рубинами саламандр, золотом дуба и ультрамарином моря. В песчинках жили танцы фей, крики чаек, громкий смех фавнов и дыхание великанов.       Когда холодный ветер порывом разогнал сияющий вихрь, среди руин никого не было, кроме Габриэля. Он поёжился и проводил последнего светлячка глазами. Когда тот поднялся высоко над лесом, фавн весело побежал к дубу. В лесу было светло, и этой ночью он впервые уснул, смотря на небо без страха. Всю зиму Габриэлю снилось, как он гуляет с Мэрлином по небу и ловит звёзды за мохнатые лапы. Даже во сне он ждал весну.