Часть 1

июнь 1941‑го выдался на удивление жарким. В маленькой приграничной деревне, где каждый знал друг друга с пелёнок, царило непривычное оживление: сегодня должна была состояться свадьба Алёны и Гриши. Алёна стояла у зеркала в горнице, разглядывая своё отражение. Белое льняное платье, вышитое матушкой по подолу мелкими ромашками, казалось теперь чужим — слишком нарядным, слишком праздничным для того, что творилось у неё внутри. — Ну что, красавица? — мать поправила ей венок из полевых цветов. — Смотри, как сияешь! Гриша глаз от тебя не оторвёт. Алёна молча кивнула, сжимая в руках букет полевых ромашек. Она хотела этого — правда хотела. Ещё месяц назад она представляла, как выйдет к алтарю, как Гриша возьмёт её за руку, как они начнут новую жизнь. Но вчера она случайно подслушала разговор: Гриша шептал Дарье у колодца, что «не может так, не любит, но отцы решили…». — Матушка, — голос дрогнул, — а если он не хочет? — Глупости! — отрезала мать. — Отцы договорились, семьи породнятся. Тебе ли перечить? За окном уже слышались голоса гостей, звон гармошки, смех. Свадьба должна была стать событием на всю округу — два уважаемых семейства, давшие слово ещё в детстве своих детей. Когда Алёна вышла во двор, толпа ахнула: она была прекрасна. Но никто не заметил, как она ищет в толпе Гришу — и не находит. — Где он? — шепнула она брату невесты, мальчишке лет двенадцати. — А вон, за амбаром… с Дарьей. Сердце упало. Алёна сделала шаг вперёд, потом ещё один — и оказалась у старого амбара. Гриша и Дарья стояли близко, слишком близко. Он держал её за руки, что‑то горячо говорил. — Гриша, — голос прозвучал тише, чем она хотела. Они обернулись. Лицо Гриши побледнело. — Алёна… я… — Ты обещал, — она сжала букет так, что стебли хрустнули. — Ты обещал мне. — Я не могу, — он отступил на шаг. — Прости. И тогда она поняла: свадьбы не будет. Сорванная церемония осталась в памяти как череда размытых кадров: изумлённые лица родителей; шёпот гостей: «Невеста одна… Не дождалась…»; мать, закрывающая лицо платком; отец Гриши, кричащий: «Позорище!» Алёна бежала через деревню, белое платье пачкалось в пыли, венок развалился, цветы осыпались на дорогу. Она не плакала — внутри была только пустота. У колодца она остановилась, глядя на своё отражение в мутной воде. Девушка в белом выглядела чужой — как будто кто‑то надел её лицо. — Алёна! Она обернулась. Иван, брат Гриши, стоял в нескольких шагах. В глазах — не жалость, а что‑то другое, тёплое и твёрдое. — Уходи, — прошептала она. — Не уйду, — он сделал шаг ближе. — Я знаю, что он сделал. Но ты не одна. Она хотела ответить, но в этот момент где‑то вдали раздался глухой гул. Сначала она подумала, что это гром. Потом увидела дым над лесом. — Что это? — голос дрогнул. Иван посмотрел в ту сторону, лицо его стало каменным. — Война. К вечеру деревня уже знала: немецкие самолёты бомбили станцию в двадцати вёрстах. Мужчины собирались на сход, женщины бегали с вёдрами, готовили подвалы. Время, когда можно было горевать о сорванной свадьбе, закончилось. Алёна стояла у окна, глядя, как солнце садится за лес. Белое платье висело на спинке стула, будто память о другой жизни. Мать вошла тихо, положила руку на плечо: — Дочка, надо… надо собраться. Завтра мужики уйдут, а нам тут оставаться. Алёна кивнула. Она больше не невеста. Она — та, кто должен выжить. — Что делать? — спросила ровно, без слёз. — Помогать. Собирать травы, перевязывать раны, кормить тех, кто вернётся. Алёна посмотрела на свои руки — ещё утром они держали букет, теперь будут держать бинты. — Хорошо. За окном раздались крики: «Эвакуация! Собирайтесь!»