Часть 4

Грайвенштайн. Утро следующего дня.       Комнаты леди Алиеноры располагались в юго-западном крыле замка — старом, но тёплом, где дождевая влага ещё не въелась в стены, и шпили не скрипели от ветра так, как на севере. С потолка свисала позолоченная бронзовая люстра в виде переплетённых ветвей терновника, а у камина стоял резной экран с изображением львицы и журавля — символ старого рода де Трувелеров.       Алиенора сидела у окна, укутавшись в шаль. Платье на ней было лёгкое, домашнее — из сливочного муслина с вышивкой по подолу. Волосы ещё не убраны — просто перевязаны лентой, как в детстве. Сквозь тонкое стекло она наблюдала за оживлённым двором внизу: конюхи торопливо кормили лошадей, мальчишки-пажи носились с ведрами, окликали друг друга; гончая стая протяжно выла, требуя утреннего выгула, и старший псарь, опершись на клюку, раздавал распоряжения, ругаясь на древненаречии, которого Алиенора не узнала.       Её взгляд задержался на седовласой женщине в переднике, что склонилась над клумбой с иссопом у внутреннего фонтана. Женщина осторожно отламывала сухие стебли, потом, выпрямившись, что-то сказала проходившему стражнику. Они оба рассмеялись. Сцена была простой, но в ней таился уют, к которому она ещё не принадлежала.       В Грайтене на это время уже разносили хлеб с анисом, и лавки на площади открывали ставни с пением. А здесь всё… как будто глухое. Не спящее — но настороженное, — думала она.       В дверь тихо постучали.       — Войдите, — отозвалась она.       Вошла молодая служанка — невысокая, с веснушками и русыми, не до конца прибранными волосами. За ней следом катили столик с завтраком.       — Миледи, позвольте подать утреннюю трапезу. Меня звать Лота. Я теперь при вас, по указу господина управляющего. Если будет нужно что-то — бельё, огонь, передать слово… — она чуть смутилась, — …или просто поговорить — я к вашим услугам.       Алиенора с интересом взглянула на девушку. В ней было нечто живое, не заученное. Слишком правильная простота.       — Спасибо, Лота. Ты здесь родилась?       — Да, миледи. Внизу, у речного брода.       — А где твоя семья?       — Мой отец — кузнец. Ну… был. — Она быстро отвела взгляд. — А теперь мама, младшие… и я вот здесь.       Слуга, выкативший столик, поклонился и удалился. Лота тем временем ловко расставила приборы: серебряную ложку с выгравированным геральдическим зверем, кувшин с густым молоком, вазу с запечёнными яблоками, корзинку с хлебцами, сыр, мёд, отвар шиповника и кувшин душистого настоя — вероятно, вереск с тимьяном.       — Этот настой… — Алиенора потянула носом. — Я его помню. Так пахла подушка моей бабушки.       — Госпожа Геспера велела подавать вам его по утрам. Она говорит, он помогает досматривать сны до конца.       Алиенора сделала ещё один глоток настоя. Травы — тёплые, горьковатые, но не вяжущие — оставляли после себя привкус луговой пыли, словно дуновение тёплого ветра в горах. Чай пахнул, как детство — но, почему-то, уже не чувствовался так же.       — Госпожа Геспера... Кто она такая?       Лота на миг запнулась, будто выбирала слова.       — Она… ведающая. Старшая из травниц. И вроде бы больше, чем травница. Господин говорит с ней перед поездками и после. А ещё она хранит ключи от северной библиотеки, и ей позволено входить в Башню Календаря, когда часы встают.       Алиенора приподняла бровь.       — Башня Календаря?       — Да, миледи. Так зовут западную башню, ту, где звонарь сидит. Там странный часовой механизм, его ещё дед нынешнего господина заказал мастеру с юга. Но часы капризные — раз в месяц замирают, будто дышат, и только Геспера знает, как их снова завести.       Алиенора опустила взгляд в чашу.       — Стало быть, она пользуется доверием.       — Так говорят, миледи. И боятся её... не так уж много глаз, если верить шёпоту в коридорах.       Алиенора чуть усмехнулась, уловив двойной смысл.       — А ты сама её боишься?       — Я… уважаю. Она не любит, когда говорят много. А главное — когда врут.       Повисла короткая тишина, в которой слышно было, как на дворе кто-то подковами задел камень и выругался. Птицы на подоконнике спорили за хлебную крошку.       Алиенора взяла яблоко, надрезала ножом тонкую кожицу и спросила, не глядя:       — А остальные? Кто живёт в замке? Кто вхож к моему супругу?       Лота поправила край скатерти на столике и, слегка наклонившись, заговорила осторожно:       — Господин советуется с тремя людьми. Первый — мастер Тивальд, управляющий. Он следит за порядком в землях, отвечает за сбор пошлин, суды и ремонт дорог. Тивальд стар, но его слушают. Иногда жёсткий, но, говорят, справедливый. У него есть несколько помощников, они все заседают в зале Совета. Второй — брат Эмерик, капеллан Церкви Забытых Богов. Он мало говорит, но часто молится. Порой, если господин чем-то тревожен, они уходят в часовню и сидят там до зари. А третий — мастер Бертран, архивариус. Он почти не выходит из своей галереи, но господин навещает его, когда приходит почта с юга.       — А женщины? Кроме Гесперы?       — Есть госпожа Роэн, вдова двоюродного дяди господина. Она в крыле для почётных. Иногда пишет письма или играет на лютне, но редко выходит. Есть фрейлины — младшие, ваши, миледи, и три девушки из рода Вальденов, по договору. Они ещё не решено, кому будут служить.       — То есть — наблюдают?       — Я так думаю. Но виду не подают.       Алиенора кивнула. Она чувствовала — слова Лоты как вода, не быстрая, но чистая. Может быть — слишком чистая. Она глотнула ещё настоя, взглянула на девушку и вдруг поймала себя на том, что в этой кроткой искренности есть нечто нарочитое. Слишком правильное. Слишком… старательное.       Она срезала дольку яблока, протянула Лоте:       — Угости себя.       — О, нет, миледи, я не смею. Но благодарю вас. Очень.       Алиенора чуть склонила голову. Лота не притронулась к угощению — не из почтительности. Из осторожности. Или страха нарушить границу, которую сама и очертила.       — Хорошо. Тогда скажи ещё. У моего супруга… бывают гости?       — Бывают, миледи. Не часто — и не шумные. Приезжают люди с границ, священники, послы из Долин. Иногда с севера — с Дворов Плетения. Но бывает, и приезжие никому не названы. Их принимают в Снежной зале. Вас туда, наверное, ещё не водили.       — Ещё нет.       Лота потупила взгляд.       — Она… странная, та зала. Там — бело, и в пол стекает ледяная вода. Там иногда проводят состязания. Или договоры, если важные.       Алиенора положила нож. В голове словно тихо отозвался колокольный звон.       — Спасибо, Лота. Ты помогла мне понять… немного больше.       Слуга поклонилась и начала убирать с подноса пустую чашу.       — Если позволите, миледи, я вернусь позже. Вас ждут в Писцовой галерее — для записи в родовой реестр. Мастер Бертран велел сообщить, как только вы позавтракаете.       Алиенора встала, медленно подошла к зеркалу, поправила волосы, надела кольцо на палец.       — Пускай ждёт. Я не люблю, когда меня считают частью инвентаря.       Лота покраснела, не зная, как правильно отреагировать, но промолчала.       И пока дверь за ней мягко закрывалась, Алиенора снова взглянула в окно. Легкий пар поднимался от трав, воздух был ещё холоден, но уже таил в себе запах солнца.

***

      Алиенора стояла перед высоким зеркалом, обрамлённым потемневшим серебром, внимая утренним звукам за окном. На её постели было разложено с полдюжины платьев, доставленных из её дорожного гардероба. Алиенора оглядывала их, словно судья на церемонии: ткань, вырез, вышивка — всё должно было сказать больше, чем любые слова. В итоге она выбрала сдержанное, но элегантное платье из бледно-голубого тафты с тонкой серебряной нитью, изящно переплетённой по рукавам. Никакой провокации — но и не смирение.       Когда она позволила служанке закрепить заколку с жемчугом в волосах, в дверь постучали.       — Миледи, — раздался голос, уже иной. Мужской. Бархатный, но с налётом официозности. — Простите, что нарушаю ваш покой. Его светлость просил передать, что, если вы не возражаете, сегодня вас рад был бы видеть Бертран де Мерво, его личный советник и интендант Грайвенштайна.       Алиенора, всё ещё сидевшая у окна с чашей и ломтем подсушенного хлеба с медом, повернула голову.       — Пусть войдёт, — сказала она, поднявшись, поправляя лёгкий домашний капот из кремового полотна с вышивкой вдоль рукавов.       Дверь отворилась, и в комнату ступил человек, несущий себя с достоинством, свойственным лишь тем, кто годами приучал своё тело к ровной походке и своевременному поклону. Высокий, сухоплечий, лет сорока с небольшим. Волосы — тёмно-русые, зачёсаны назад, слегка тронуты сединой у висков. В лице — живой ум и острое внимание: глаза цвета чая в янтаре, с цепким, но не навязчивым взглядом. Он был одет в дорожный камзол из серой шерсти, без украшений, только у пояса висел кожаный кисет с печатью герцога.       Он поклонился, по всем правилам придворного этикета.       — Миледи Алиенора, честь и радость видеть вас в Грайвенштайне. Я — Бертран де Мерво, к вашим услугам. Надеюсь, утро принесло вам тишину и тепло.       — Благодарю, месье де Мерво. Завтрак был скромен, но приятен. И, должно признаться, тишина здесь… иная. Почти как в часовне.       Бертран чуть улыбнулся.       — Замок привык жить в другом ритме. Он стар и помнит времена, когда часы определялись не колоколами, а переменами ветра.       Он сделал приглашающий жест, предлагая пройти с ним по коридору. Алиенора кивнула — и шагнула за порог.       Они шли не спеша, их сопровождал лишь отдалённый стук шагов стражи внизу и мерное потрескивание факелов в канделябрах. Коридоры были гулкими, с высокими окнами, за которыми ветер теребил узорчатые решётки. На стенах висели карты, хроники родов, а под сводами — гербы, выцветшие и почти забытые.       — Простите мою прямоту, — начал Бертран, когда они свернули в малую галерею, где вдоль стен стояли скамьи из вяза и лавровые кадки, — но мне поручено ввести вас в курс устройства двора. В ближайшие дни вас, вероятно, будут приветствовать старшие из советников, настоятель монастыря Святого Лиона и управляющая гарнизоном, дама Онория. Все они... весьма разнородны по взглядам. Возможно, даже сварливы.       — А вы? — спросила Алиенора, остановившись у одного из окон.       — Я — посредник. Иногда — связующее звено. Иногда — камень преткновения. Всё зависит от чьей воли и чьего гнева. Он бросил на неё внимательный взгляд. — Простите за излишнюю откровенность. Мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали, что у вас есть союзники.       Она посмотрела на него чуть дольше, чем следовало бы. И впервые за утро почувствовала лёгкое потепление под грудиной — не от слов, а от чего-то, что они означали. Не казалось, что Бертран из тех, кто льстит. Скорее, он говорил меньше, чем знает.       — У меня будет возможность пообщаться с ними… в неформальной обстановке? — спросила она. — Или это всё должно происходить за трапезами и с полным набором церемоний?       — Я постараюсь устроить всё мягче. Вас не бросят в омут, миледи. По крайней мере, не без того, чтобы предложить вам лестницу.       Они оба улыбнулись — коротко, по-дворянски. Но в этой улыбке было больше, чем просто вежливость. И тогда Алиенора ощутила: Грайвенштайн не только камень и сырость. Здесь есть люди. И, возможно, кто-то из них — действительно готов говорить с ней, а не только кланяться.       Алиенора и Бертран продолжили свой путь по замку, не спеша, обходя комнаты, где в тени старинных сводов чувствовался запах вековых камней и смолы. Вскоре они вышли в просторную галерею с высоким потолком, её стены украшали старинные фрески, изображавшие сцены из жизни предков герцога. Здесь, среди разрозненных столов и шкафов, хранились книги и манускрипты — целая библиотека древних записей, не подвластных времени, но охраняемых с великой заботой.       Перед самой галереей Бертран замедлил шаг и достал из внутреннего кармана узкий свёрток.       — Его светлость просил передать вам это лично. Алиенора приняла свиток, не раскрывая, и почувствовала знакомый запах ладана и… чего-то иного. Почерк был мелким, наклонным — ни слова лишнего.       "Вашей подписи будет достаточно." — больше ничего. Ни приветствия. Ни имени.       — Это писцовая галерея, — сказал Бертран, указывая на длинный стол, за которым сидели несколько монахов и писцов. Они работали в тишине, их перья скользили по свиткам, дорогие чернила блестели на белоснежных листах бумаги. — Здесь ведётся учёт всего, что имеет отношение к хозяйству замка. Все учёты, сделки, раздачи земель — всё записывается.       Алиенора наблюдала за работой писцов, как за чем-то чуждым её привычному миру. Здесь не было суеты, не было смеха или разговоров — только скрип пера и шорох страниц.       Они подошли к одному из столов, где сидел пожилой писец с пронзительными глазами. Он поднял голову, когда услышал их шаги, и отложил перо.       — Миледи, — сказал он, вставая, — добро пожаловать в нашу галерею. Что я могу для вас сделать?       Алиенора оглядела его внимательно. Он был скромно одет, с запёкшимися чернилами на руках, но в его взгляде был опыт и мудрость, скрытые за его старостью.       — Мне сообщили, что требуется моя подпись на определенных документах. Также мне нужно сделать несколько записей в учётные книги, — сказала она, чувствуя лёгкую неловкость от того, что её место здесь было всё же чуждым. — В первую очередь о новых поступлениях и некоторых изменениях в договорах.       Бертран стоял рядом, наблюдая за их разговором. Он сдержанно кивнул писцу.       — Пожалуйста, миледи, сделайте свои записи. Если что-то потребует разъяснений, я всегда рядом.       Алиенора взяла перо и, с немного напряжённым видом, начала записывать свои пометки. Слова струились плавно, но она чувствовала, как взгляд Бертрана тянется к ней, оценивающий и внимательный. Это было не то, что она привыкла испытывать в доме, где её слово было последним. Здесь, в Грайвенштайне, казалось, каждый, от писца до камердинера, был важен в своей роли.       Когда записи были завершены, и всё, что требовалось от Алиеноры, также было сделано, писец, худой и со следами чернил на рукавах, подал ей страницу для подписи. Она уже занесла перо — но замерла.       "Отпуск десяти воинов в сопровождении капеллана. Согласовано от имени леди Алиеноры."       — Я... этого не утверждала, — произнесла она, медленно.       Писец побледнел.       — Простите, должно быть... ошибка. Я принёс не тот лист.       Ошибка. Но перо уже оставило точку на пергаменте.       Кто-то хотел, чтобы она подписала это.       Однако Алиенора снова вспомнила советы матери, после чего решила не нагнетать ситуацию. Вскоре они с Бертраном направились обратно по коридору. Грохот железных шагов, поскрипывание дверных петель, редкие разговоры вдалеке — атмосфера замка становилась всё более ощутимой.       Как только они вернулись в большой коридор, где они начали свой путь, перед ними появился камердинер — молодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой и строгим видом. Он стоял у двери, внимательно следя за их приходом.       — Миледи, — произнёс он с лёгким наклоном головы. — Его милость герцог де Трувелер просил сообщить, что вы будете приветствованы на совете по его поручению. Должен заметить, что присутствие дамы на таких встречах редко — но в вашем случае исключения сделаны.       Алиенора с лёгким кивком приняла информацию, но не могла не поинтересоваться дальше.       — Скажите, — её голос был мягким, но в нём чувствовалась решимость. — Я понимаю, что, возможно, некоторые вопросы касаются исключительно внутренней работы замка и земель, которыми владеет герцог. Но меня интересуют и более широкие проблемы этого края, вопросы влияния, сословий и их обязанностей. Будет ли подняты эти темы?       Камергер несколько секунд оставался в раздумьях, очевидно, застигнутый врасплох таким любопытством молодой жены герцога. За него не ответил мастер Бертран:       — Конечно, миледи. Ваши интересы вполне соответствуют тому, что обсуждается на таких встречах. Иногда вопросы выходят за рамки замка и касаются большей картины — например, отношений с соседними землями, важнейшими торговыми путями. В вашем положении вполне закономерно желание разобраться в том, что лежит в основе всех этих дел.       Алиенора, слушая, почувствовала, как её интерес усилился. Земли герцога, его власть, влияние, особенно в отношении работы людей… Это было важным звеном в её желании понять, что за человек стоит за всеми этими титулами и решениями.       — Могу ли я ожидать присутствие моего мужа на совете? Или, как я понимаю, он ведёт дела более лично, в своих владениях?       Камергер лишь едва заметно наклонил голову. Ответ на этот вопрос был не столь очевиден, как она могла бы подумать.       — Его милость, как правило, предпочитает присутствовать на совете, когда обсуждаются важнейшие вопросы. Однако он также проводит встречи и с ближайшими советниками, лично осматривает дела по всему краю. Но не исключаю, что он присоединится к заседанию позднее, если вопрос будет касаться политических и внешних дел.       Алиенора, наблюдая за ним, ощутила, как её внутреннее любопытство только возросло. Ответ был достаточно общий, но она поняла, что камергер придерживается строгой линии, не раскрывая ничего лишнего.       — Хорошо, — сказала она, сдерживая свою улыбку. — Буду благодарна за возможность присутствовать на совете. Я надеюсь, что в будущем смогу внести свой вклад, если это будет нужно.       Камергер поклонился.       — Разумеется, миледи. Всё будет сделано, как вы пожелаете. Будьте уверены, что ваши вопросы будут услышаны.       Алиенора сдержала ещё один взгляд в его сторону, немного подумав. В её мыслях словно пробегали тени различных сценариев — её место среди этих людей, среди их интриг, среди того мира, который уже начинал разворачиваться вокруг неё.