Знакомьтесь, Величайшее Разочарование

Парень дома, хотя он уже давно не может назвать это место своим домом. Дом — это место, где тебе хочется остаться. Парню же хочется бежать. Бежать так далеко, как только можно. И не оглядываться. Ему очень плохо. И вроде бы нет веских причин, чтобы так себя чувствовать. У него хорошие родители, которые дают всё, что нужно. Есть друзья, которым он доверяет. Есть жизнь, которую он уже не ценит. Когда это началось? Может, тогда, когда он сделал первый порез? Это был класс восьмой, кажется. Или раньше? Когда впервые подумал о самоубийстве? Эти мысли раньше пугали. Он не понимал таких людей. Да и сейчас не понимает. А может, всё началось ещё раньше? Когда он впервые увидел, как кто-то сам совершил самоубийство. Сколько ему тогда было? Лет семь? Не самые лучшие детские годы. Он бы ни за что не хотел туда возвращаться. Ему ведь хорошо сейчас. Хорошо здесь. Он ведь ничего не помнит с того времени. Тогда почему? Почему каждый раз, когда звучит определённое имя или даже легкий намёк — его трясёт? Почему он впадает в истерику, не может остановить слёзы, хочет бежать и прятаться? — Это видно! Он ненавидит меня! Просто посмотри, как он со мной разговаривает! — женский голос. Его мать. Не биологическая. Она кричит. Сильно ругается. От этого гудит в голове. Её громкий голос кажется белым шумом. Может потому, что он привык? Парень даже не может вспомнить, с чего всё началось. Хотя догадывается. Он не умеет разговаривать с родителями. — Он с друзьями общается лучше, чем с тобой и со мной. Ты только посмотри на него! Ему же плевать! — у матери особый талант — всё преувеличивать. Но ему не плевать. Совсем. Ему хочется плакать. Но он не может. Если заплачет — станет не только неблагодарным сыном, но ещё и симулянтом, разыгрывающим спектакль. — Ну так он и со мной так же разговаривает, — отец… он суров. Иногда даже слишком. Склонен к гиперопеке, из-за которой парень и мечтает сбежать. Но отец умён. Иногда даже слишком. А ещё — наблюдателен. И это большая проблема. Парень научился скрывать и утаивать многое, обманывать. Хотя до отца ему далеко. — Ты орёшь, и он орёт. Один умнее другого, одному 17 лет, а другой — 48. И вот что бы кто-то уступил? Нет. Вы готовы перегрызть друг другу глотки! — Он глава семейства, всегда думает здраво и отвечает за все решения, буквально все. Мать не привыкла к ответственности, всегда сбрасывая всю вину на посторонних, "зачем ей такой муж, который не может решить проблемы?" Деньги, сын, всё под его контролем отца. Ведь, по его мнению, парень слишком глуп, чтобы принимать решения самостоятельно. — Так может мне вообще рот закрыть и не разговаривать? Чтобы какое-то сыкло малолетнее тут свои порядки строило, — вот оно, наконец, он вспомнил, что сделал не так. Они ходили по магазинам с матерью. Пакеты в руках парня были уже переполнены, но матери нужно было зайти в ещё один магазин. Она отправила его домой, сказав, что как только освободит руки, он должен будет вернуться. Но он воспротивился. Ведь он знал, чем это закончится. Он придёт к нужному магазину, а матери не будет. И ему опять придётся искать её по всему городу, а телефон она, естественно, оставила дома — так было не раз. Он сказал, что не собирается искать её по всем магазинам, и такой ответ её не устроил. — Он мне, значит, будет концерты на улице устраивать, меня перед людьми позорить, а мне просто рот закрыть?! Конечно, они поругались. Парень не смог сдерживать эмоций, и вот он здесь, слышит, как его ругают за то, что он не может нормально разговаривать с родителями, особенно не умеет их уважать. — Ну и что ты молчишь? — отец обращается к парню. Тот переводит взгляд с пейзажа за окном на его лицо. У отца овальная голова, волосы коротко подстрижены под единичку, глаза затухшие, словно упали в глазницы. Брови густые, как два пучка кустов, а на лице трёхдневная щетина, которую он сбреет завтра, в свой выходной, как всегда. У его отца усталый взгляд. Ему сегодня в ночную смену, но перед этим должен выслушать, что они с матерью снова не поделили. Парню его искренне жаль. — Может хоть что-то скажешь? — И что вы хотите от меня услышать? — голос парня тихий, как будто усталый и безразличный, почти пустой. Это не первая ссора, и явно не последняя. Он стоит напротив родителей, уже достаточно долго — час или полтора, он потерял счёт времени ещё после первых двадцати минут. — Ты что, издеваешься? Или тебе так наплевать на нас? К другу ты всегда готов пойти, лизать ему задницу, а увидеть в нас хоть людей, а не блядей ты не можешь? — Я так не думаю, и никогда такого не говорил, почему ты говоришь всякую херню. — Да по тебе всё видно. Видно, как ты с родителями общаешься. Для тебя мы не люди, а просто челядь. А вот там, за дверью, твои боги — сарказм от отца, парень не хочет слышать подобного ведь это не так, ему не приятно и больно, от чего слезы бегут сами собой — Но ничего, ничего. Пока ты не обосрался в чужих руках, так по скотски себя ведёшь. А вот когда тебя там... — он тыкает пальцем в окно, — накрячат, вот тогда и посмотрим, как ты запоёшь! — Я никогда так не считал — он ненавидит себя, ненавидит за слова которые говорит и действия которые совершает, он не хотел причинять проблемы отцу, парню нужно было держать рот на замке, но почему каждый раз, каждый чертов раз он не может себя сдержать — Я сказал, что не собираюсь ждать, потому что не хочу снова бегать по всем магазинам, искать её... и всё. Но это раздули во вселенскую катастрофу. Я не оскорбил никого, не сказал ничего плохого... — Речь вообще не об этом! Скажи, ты реально настолько тупой?! — она орёт, махая руками так, будто сейчас запустит чем-то. В отличие от отца, её голос — как нож по ушам, звонкий, резкий, противный. Он будто специально создан, чтобы пробивать до самого мозга. — Тебе говорят не что ты сказал, а как ты это сказал! — и всё. Он молчит. Просто смотрит ей в лицо и понимает: проиграл. Очередной раз. Он снова всё проебал. И хоть как-то оправдаться у него не получится, как бы он ни пытался. — Так может, мне к вам на Вы обращаться? — последняя капля бензина в костёр, который и так уже вырывается из-под контроля. Сарказм — его защита, его тупая, вечно подводящая привычка. Говорит быстрее, чем успевает подумать. Но жалеет ли? Ни хрена. Он хотел поддеть, уколоть, задеть за живое. Хотел — и ненавидел себя за это. — Сука, так и хочется тебя ударить! — Она уже почти на грани. — Ну ты посмотри на него! Стоит, блядь, и треплет нам с тобой нервы! — голос срывается, всё ближе к истерике. Она на пределе. Парень — тоже. И он знает: стоит ему снова открыть рот — и он пожалеет о каждом слове. Но мать, мать всегда велась. Всегда. И нет, это не просто случайность. Он доводил её специально. Потому что видеть, как она сходит с ума, как из-за злости её корёжит, как она мечется, будто рыба на суше — это приносило ему... извращённое удовлетворение. Он ненавидел себя за это, но не мог остановиться, когда начинал играть в эту игру. — Когда ты, блядь, начнёшь нормально общаться с родителями? Когда этот цирк уже закончится? Парень смотрит на него, но внутри — ни злости, ни обиды. Пусто. Он привык к этому. Слишком много раз слышал одно и то же. Мысленно он уже не здесь. Вспоминает, что надо бы сесть за уроки... Интересно, успеет ли доделать всё до ночи, или снова залипнет до самого утра? Хотя, если честно, как-то пофиг. Вряд ли ещё пара бессонных ночей как-то испортит его состояние. — Нормально общаться — это по-вашему как? — голос парня сначала спокоен, даже слегка издевательский. — Простите меня великодушно, матушка, я должен был повиноваться вашей святой воле и молча побрести домой, чтобы потом, как обычно, метаться по городу в ваших поисках и наедятся что я найду Вас раньше, чем Вы придёте домой! — Он делает паузу. Глядит в сторону, потом снова на отца. — Я ведь уже знаю, чем это заканчивается. Это не в первый раз. И что, по-вашему, я должен был сделать? Реально уйти домой и надеяться, что угадаю, в каком магазине она зависла? Я не нагрубил, не психовал, просто отказался возвращаться и не пойми где искать её. Но в итоге — я снова виноват. Потому что, конечно же, я не уважаю родителей, не умею ценить заботу, и, по классике, должен просто заткнуться и молча выполнять приказы. Он замолкает. Не потому что сказал всё, а потому что смысла продолжать будто нет. Внутри у него протест, но он всё ещё надеется: может, отец хоть раз услышит суть, а не только тон. — И где ты только этому понабрался? — голос матери режет слух. — Такой борзый стал, язык подвешен, прям король... Это всё твои дружки. Насмотрелся, как они с родителями базарят, и думаешь, тебе теперь тоже всё можно? — Она делает шаг ближе, почти нависает. — Ну ничего, я тебя с небес на землю спущу. Как ты хочешь — не будет. Либо живёшь по моим правилам, либо живи с папочкой, без меня. Вот оно. Опять. Один и тот же убогий сценарий. Он слышал это уже десятки раз. «Иди, живи с папочкой», — как будто мать нажимает на кнопку, от которой внутри всё выворачивает. Слова стоят комом в горле: Да и пусть, уходи, всё равно только орёшь. Хочется выкинуть это в лицо, плюнуть — и пускай сгорит. Но язык он прикусывает. Потому что отец... Отец любил её. По-своему, странно, тяжело, может даже нездорово — но любил. Какую бы херню она ни творила — изменяла, бросала, предавала — он всё равно любил. И если мать уйдёт из-за него... Отец не скажет ни слова. Не поднимет руку. Он простит. Но внутри? Внутри сломается. Будет брошенным. Будет чувствовать себя никем. Именно поэтому парень молчит. Именно поэтому сглатывает, терпит, чувствует жжение внутри, но не отвечает. — Но по факту... это же дом только отца. — произносит он осторожно, будто пробует лёд на прочность. И сам чувствует, как с каждой следующей фразой проваливается глубже. — Это всё общее! — говорит отец, пытаясь остановить уже распалившийся конфликт. — Тебе не говорят, что ты сделал что-то ужасное. Тебе говорят, что ты не умеешь нормально разговаривать с родителями! Даже сейчас стоишь и лепишь свой никому не нужный сарказм. Кому ты тут что хочешь доказать, а? Вот я тебе говорю — доиграешься. Мы просто плюнем на тебя и... ебись ты колом! Он начинает злиться. Сильно. Парень этого ожидал — поэтому внешне остаётся спокойным. Почти. Только пальцы вцепляются в кожу, ногти царапают запястья до красных полос. Он шкрябает, почти машинально, будто пытается проколоть себя насквозь. Отец этого не замечает, слишком зол сейчас — и, наверное, это даже лучшему. — Скажи, это ты мне так мстишь? — внезапная реплика матери режет воздух. Всё вокруг будто замирает. Она снова считает, что всё крутится вокруг неё. Всегда так считала. Но что, чёрт возьми, ей могло прийти в голову сейчас? Парень не понимает. Искренне. Рука, которая ещё секунду назад яростно скребла кожу, вдруг замирает. Он медленно поднимает глаза на мать. Смотрит с полным недоумением. — Но я же не виновата, что она умерла. Меня там даже не было. Будто ведром ледяной воды окатили, воздух вышибло из лёгких. Внутри — пустота, а в голове звон. Он замирает. Не дышит. Глаза округлились от шока, тело будто сковало. Мозг отказывается верить, что она это сказала. Что она вот так... этим ударила. Это подло, не честно бить вот так! Не по правилам, хотя... У скандалов когда-то были правила? — Замолчи, — проговорил он, едва шевеля губами. Это было не крик, не истерика. Просто холодное, сдавленное слово, полное отчаяния. Но, возможно, она не услышала. Или услышала, но решила продолжить. — Но мать не та, которая родила, а та, которая воспитала! Почему ты так меня ненавидишь? Я же стараюсь как могу, что мне ещё сделать? Я понимаю, что не могу заменить тебе её, я стараюсь, но почему ты всё так же продолжаешь себя так отвратительно вести? Знаешь, когда мы впервые забрали тебя из детдома, ты не был таким, так что же случилось? Её слова — не простое оправдание, а, скорее, горькая попытка выставить свои жертвы, чтобы подчеркнуть, как много она для него сделала, как много страдала ради него. Мать тянет из этой боли чувство собственной важности, как будто пытается хоть чем-то оправдать своё существование в его жизни, сделать себя значимой в его глазах. Но для него это не то. Для него это — снова боль. Он слышит, как она ворошит те воспоминания, которые, кажется, никогда не отпускают. Она не видит, не понимает, что разрушает его, как будто снова задевает те самые травмы, которые ему так тяжело носить в себе. Всё это не о том, что она сделала. Всё это о том, как мать снова вскрывает его старые раны, которые он с трудом пытается забыть. Её слова звучат как попытка вернуть себе статус, поднять свою значимость, но для него это просто новая боль. — Замолчи! — его голос дрожит, но он делает шаг вперёд, намеренно усиливая своё присутствие. Он борется с собой, пытаясь держать эмоции в узде, но они всё равно рвутся наружу. Он сжимает кулаки, чувствуя, как каждое слово дается с трудом. — Сколько ещё раз я должен повторить, что не хочу слышать ничего о том времени?! — его голос дрожит, но он старается сохранить жесткость, чтобы не показать свою слабость. — Почему каждый долбанный раз ты говоришь об этом?! Я в сотый раз повторяю, что не считаю, что ты должна кого-то там заменять или весь этот бред! Я... ничего не помню! — Он заставляет себя говорить спокойно, но гнев, беспомощность и слёзы рвутся наружу, и это мучает его. Слова вырываются с усилием, как будто он сдерживает лавину. — Так почему... — его голос ломается, но он опять собирает себя и продолжает с усилием, — Почему каждый раз ты считаешь, что имеешь право говорить об этом?! Это тебя вообще никак не касается! Это только моё дело и отца! — Он кричит это, но в его голосе слышится не только злость, но и отчаяние. Парень не может остановиться, но всё равно пытается не дать себе сдаться, не допустить, чтобы слёзы всё-таки вырвались. — Оба прекратили! — Отец выкрикивает это с такой силой, что его голос звучит как удар. Он не может больше смотреть на этот бесплодный конфликт и надеется, что хотя бы его голос может вернуть ситуацию в более или менее разумное русло. Но в его глазах тоже горит что-то похожее на усталость и отчаяние. — Он опять устраивает представление, — её голос теперь полон ехидства, мать как бы осуждает поведение сына, но делает это через призму своей собственной боли и обиды. — А ты будешь ему потакать? Разве ты не видишь? Ты правда не понимаешь, что он меня терпеть не может? Парень не хотел отвечать, не хотел вовлекаться в это снова, но как можно не реагировать, когда ему на каждом шагу указывают на то, что именно его реакция является проблемой, а не их собственное поведение? — Я буду разговаривать нормально, обещаю, — срывается с его губ, он смотрит в пол, будто пытаясь скрыться от всего, что происходит вокруг. Он должен сказать хоть что-то, чтобы хоть как-то остановить этот ад в своей голове. — Простите, я понял, что виноват, я правда постараюсь вести себя нормально. — Он бы на колени встал, если бы это хоть как-то помогло. Всё отдал бы, лишь для того, что б не слышать этих криков, не ощущать, как каждый новый звук разрывает его изнутри. Всё что угодно, только бы этот кошмар закончился. *** Что было дальше, парень уже и не вспомнит. Отец ушёл на работу, а мать осталась в гостиной, поглощённая интернетом. Он не знал, куда себя деть, поэтому забился в ванную, спрятавшись от всего и всех. В голове бесконечный поток мыслей, которые не прекращаются ни на секунду. Ему больно, и страшно. Он снова видит мать — не хочет, но не может отключиться. Слышит её голос, в котором ему говорят, как он виноват, как не благодарен и не умеет ценить свою семью. Он сжимает запястье, чтобы не закричать, не издать ни звука. Вот он — Величайшее Разочарование, эгоистичный ребёнок, который не понимает ценности семьи, не умеет быть благодарным, строит трагедию вокруг себя. Поэтому он и рыдает. Он плачет, как сука, и не может остановиться. Он берёт с собой лезвие от точилки, как всегда, и снова проводит им по плечам. Там ещё не зажили старые порезы, но он уже наносит новый. Черкает ноги, всё равно ведь в штанах, до лета ещё три месяца, и несколько недель — порезы точно заживут. Он успокаивается, закрывает глаза, прижимая голову к холодному кафелю. — Ненавижу, — шепчет он, неизвестно кому. — Как же я хочу сдохнуть.