не возвращай мне сердце.

а потом он сказал «хватит». у него были неровные желтоватые зубы. как будто и должны были, перемалывая, цедить самые острые, жующие тебя по кусочкам предложения. воспаленные десны, омытые газировкой энергетика без сахара, еле их держали на месте. без этого зубами можно было бы плеваться, как иглами с ядом. она отняла испачканное кровью лезвие канцелярского ножа от кожи. медленно повернулась, холодные руки перестали чувствоваться. он стоял в углу комнаты, как обычно показывая жуткие зубы. он может хоть когда-нибудь перестать улыбаться? почему он снова здесь? с чего бы «хватит»? когда явно недостаточно. всего слишком мало. — уйдешь? — ни на что не надеясь, спросила она. надежда — удел тех, кто сложил с себя вину. — нет, — просто ответил он. улыбка растягивала сухую кожу на его лице так, будто скоро порвет. темные глаза страдали и выли. — ладно, — она отвернулась. посмотрела на лезвие, на руки, похожие на кровавые рельсы для поезда, который обязательно оборвет чью-то короткую жизнь. снова занесла канцелярский нож. — пожалуйста, перестань, — он снова подал слабый голос. ледяная ладонь легла ей на плечо, слегка сжала, словно пыталась сказать «я же настоящая. настоящая, правда?». — зачем? — она помотала головой, поморщилась, провела лезвием по коже. та расползлась в стороны, открыв белый рот, быстро начавший наполняться кровью, словно слюной, которая стекала с уголков. больно уже не было. и страшно тоже. — пожалуйста, — голос сорвался на полуслове. улыбка никак не могла сойти с бледного лица, пока темные глаза переполнялись слезами, не имеющими разрешения пролиться. — я тебя тоже просила, — сухо ответила она. ночь за окном каркнула мертвой вороной и рычащим мотором гонщика. холодные пальцы все также сжимали ее плечо совсем не живой хваткой, проходя до костей, ломая ключицу, пробираясь до подключичной артерии, трогая ее отросшими ногтями, вырывая с особым трепетом, даже с нежностью. даже полюбовно. так, как будто ценят, как будто вынимают ненужный проводок из бомбы, готовой взорваться. как будто спасают. легкими касаниями переместились прямо на дугу аорты. смотри, я держу тебя в руках. ты только не падай, пожалуйста, не падай на рельсы. не смотри на них, отведи взгляд, смотри на меня, только на меня. я же важнее, чем смерть. чем эта сухая девчонка с растрепанными волосами, которая погубила себя из-за плохих оценок в университете и собственной глухой, кошмарной никчемности сотнями сигарет в день, сокращением часов сна до самого минимума, бесконечными метаниями из угла в угол, голодовками и кровавым путем для холодного поезда на руках. — я просила тебя, — повторила она, задыхаясь. пожалуйста, не бросай меня. пожалуйста, только не бросай меня. обещай, что никогда не оставишь. а он только улыбался. грустно так, без какой-то определенности, безвольно. показывал страшные зубы, будто предназначенные, чтобы грызть землю, пока хозяин похоронен и гниет, гниет, гниет. а глаза плакали. глаза всегда плакали. сломанный человечек с крохотным механизмом сердца, который изворотили изнутри, поменяли шестеренки местами, смеха ради прохрустели стеклянной коробочкой. и все наперекосяк. и пусто, пусто, пусто. — я знаю, — тихо сказал он. скрипели кривоватые зубы, как сотня старых дверей. куда-то туда, явно не в реальный мир. да и кому он нужен. когда он пустой, пустой, пустой. когда в нем никого больше нет. — но тебе было плевать, — прошептала она. плевать через острые зубы, изъеденные газировкой энергетика без сахара. потому что смерть всегда была главнее. она стояла между ними (или с ними, или вместо них) горбатой фигурой, которую тошнит от людей, а от себя — больше всего. которая щипает себя за бока, за ноги, за живот, за шею, постоянно недовольная, постоянно не такая, как нужно. ей никак не противостоять, потому что она сама против себя восстает. и режет, режет, режет. чтобы кровь затопила боль. у него были красивые глаза, когда он не улыбался. когда казалось, что они затягивают, утаскивают куда-то, воруют к себе, хотят зарезать мягко, будто обнять, задушить с такой всепоглощающей лаской, что чувствовалось: так и должно быть. но сейчас он всегда улыбался. и это было ужасно, жестоко, до боли пронзало клетки, как порообразующий токсин, как антролизин, как стрептолизин. потому что улыбаясь, он извинялся. а его извинения приносили с собой давящую, пережимающую за грудиной, как синдром левина, вину. — почему? — вылетело, разрезая голосовые связки, искалечивая гортань и глотку. — потому что жить больнее, чем умирать, — мягко заметил он. шелестящей перьями тенью переместился на подоконник, поставив ступню в тяжелом, увешанном цепями ботинке прямо на ее тетради, но не оставил следа. свесил ноги прямо в пропасть. она могла лишь видеть его горбатую худую спину, отросшие черные волосы. позвонки будто собирались прорвать удлинненными шипами остистых отростков его тонкий свитшот с depeche mode. — а как же я? — прошептала она, наблюдая, как кровь расползалась пятном по столу. — я решил, что тебе так будет лучше, — он не обернулся. смотрел на темный город. — ты решил за меня, — она опять подняла слабую руку с ножом. — прекрати, — мучительно прозвучало от него. — не указывай мне, что делать, — прошипела она, танцуя лезвием по коже. — я не хотел предавать тебя, — его улыбающееся лицо звенело такой виной, что звук ножа по рукам дрогнул, прекратился. — ты никогда меня не простишь, правда? она смотрела на него. у нее не было красивых глаз, которые стягивают пространство до двух темных точек, не было мягких рук — все сухое, жесткое, острое. взгляд — в пол, медаль — на переработку. жизнь не создавала ее, ее вылепила сама смерть. — я давно простила, — голос звучал, как будто не свой. — как я могу тебя не простить? — глаза переполнило слезами, но ни одна не пролилась. — я себя не прощу. никогда. — мне жаль, — улыбка дрожала, но никак не могла слезть, пауком забраться под шкаф и там подохнуть. — ты врешь, — невесело усмехнулась она. — да, — ответил он. и прыгнул вниз. она не испугалась. потому что мертвые не умирают дважды. мертвые мертвы, мертвы, мертвы. мертвые пусты, пусты, пусты. мертвые похоронены и гниют, гниют, гниют. пожалуйста, можешь не возвращаться? можешь раствориться в переплетениях нейронов в области памяти, не попасть в перехват ранвье и затеряться в межклеточном пространстве? можешь наконец уйти? но он снова появился на том же подоконнике, снова спиной, снова острые позвонки болезненно проступали даже через ткань. он не выплыл из пустоты, не появился танцующими шипящими квадратиками, как эта тупая анимация в power point. просто: закрыть глаза, открыть, он опять на месте. как будто никогда не умирал. улыбался. — пожалуйста, дай мне умереть, — дрожащая улыбка на бледном лице, кровь из носа текла к основанию треугольника смерти, по губам, зубам, подбородку. из глаз ничего не проливалось. они словно приобрели еще одну оболочку из стоящих жутким конгломератом слез. будто прозрачное желе или агар-агар, чтобы размножать бактерии. и смотрел он через эту пленку даже нежно, даже полюбовно. даже так, будто ценил. взгляд тоскливо переливался струнами гитары. но они никогда не обращали внимания, на то, как смотрели. действия важнее ощущений. что-то демоническое, нечистое, ядовитое было между ними (или с ними, или ими самими), оно с хрустом челюстей разрывало свой рот в улыбку, скрывалось в тенях, прятало свои чувства и рисовало на шее пунктирной линией, где резать. гильотинная ампутация, только всего тела от глупо укатывающейся головы. эксперимент брюхоненко, моргающая и шевелящая ушами отрубленная голова с преданными собачьими глазами, преданная человеком, которого, похоже, любила. но он не обращал внимания, не обращал внимания, никогда не обращал внимания. потому что она выражала любовь бесконечными извинениями на губах и в собачьих глазах. потому что ее никогда не было достаточно. она бы разрешила себя искалечить, вскрыть живот и завязывать из петель тонкого кишечника банты, лишь бы он не брал в руки петлю, повыдергивать плечевые сплетения, чтобы руки не двигались, не трогали, не доставляли дискомфорта, не душили, расколотить грудную клетку, выскоблить легкие, чтобы молчала, глупая девчонка, вырвать сердце, чтобы больше не билось, как зацикленная во времени ваза. и лучше бы он его вырвал. любовь — это кровавое мессиво из выкорчеванных органов и крошащихся костей. любовь — это каша из рвоты, желчи, желудочного сока, слюны и вины. вины тяжелой, когтистой, чернокрылой и каркающей по углам. — почему ты не вырвал его? — она резко дернула слабой рукой с окрашенным бордовым ножом, указав на свою грудь, туда, куда он пробирался холодными пальцами, но только держал, только слегка царапал отросшими ногтями. — я думал, тебе так будет лучше, — снова сказал эту страшную фразу. извращенная проблема вагонетки. убей только себя или пришей нас обоих. но что так, что так — исход один. мы оба мертвы, пусты, похоронены и гнием. это почти слияние, как склеенные на ловушке мухи. проведи меня через все круги ада, только не бросай меня, пожалуйста, не бросай меня, обрати внимание на то, что я выблевала все свои органы ради тебя, увидь, я провела самой себе торакотомию, я держу себя в руках, вот оно, пока бьется, на одной только интракардиальной системе, возьми, только прошу, не падай, не падай на рельсы, твоя откатившаяся голова проживет на моем сердце, на моих вынутых легких и на аппарате жизнеобеспечения еще хотя бы три часа, я сделаю для тебя хоть что-нибудь. зачем ты зажимаешь мне оборванный край аорты? зачем ты возвращаешь мое сердце обратно? почему ты не принимаешь меня? почему ты меня не любишь? и почему, почему ты улыбаешься? показываешь свои острые, кривые зубы, на вкус — энергетик без сахара. она с сахаром не пила. потому что щипала себя за бока, за шею, за ноги. не такая, не нужная, не стоящая. — ты меня хотя бы любил? — прошептала она, не надеясь на ответ. надежда — для тех у кого что-то еще осталось. — да, — прошелестел он темными перьями. — просто ты никогда не обращала внимания. и тогда захотелось плакать. залить комнату слезами и слюной, блевать в раковину от несдерживаемой истерики, тонуть в собственном вое и прижимать к себе руки, исполосованные рельсами. захлебываться, раздражая глазные яблоки до лопающихся сосудов, чтобы белки окрасились в красный. но получалось только смотреть на его улыбку через слой искажающего пространство прозрачного желе слез. через него казалось, что он вовсе и не улыбался. казалось, что ему никогда не было все равно. казалось, что у него внутри тоже мессиво из взбитых блендером органов, хлюпающая кровь, пенящаяся желчь и текущий ликвор. — я так виновата, — всхлипнула она. — пожалуйста, прости меня, пожалуйста, мне так жаль, я так виновата, — вместо «я тебя люблю». или «любила». или «всегда буду». — я тебя тоже, — все еще улыбался, извинялся одним изгибом губ и корявыми, как почерк на лекциях, зубами. вместо «мне тоже очень жаль». или «было жаль». или «всегда будет». возможно, нужно было стараться больше. смотреть глубже, за извечную ломанную кривую улыбки. просто ее как всегда оказалось недостаточно. как всегда она не такая, как нужно. и от этого физически невыносимо больно. словно ноцирецепторы сторойными штабелями генерировали потенциал действия и просили остановиться. она просила его остановиться. чуть ли не хватала за руки, да слабые ноги не перемещали полуживое тело с такой скоростью. пожалуйста, только не оставляй меня, обещай, клянись мне, что ты не уйдешь. только не падай, не падай на эти проклятые рельсы. я же здесь, а смерть где-то с изнаночной стороны пространства. выбери меня, обрати на меня внимание. ночь, точнее почти утро, хрустела чьими-то костями, как поезд, перекатывающийся по шее, текущий неотвратимо по рельсам на предплечьях. пытающихся осознать тот момент, пытающихся увековечить его в мечущейся к невыносимому забвению памяти. хотеть, чтобы он ушел и хотеть его забыть — это две стороны одной медали. медаль — на переработку. не теряйся, не исчезай, останься здесь со мной навсегда. но я не хочу тебя мучить, не могу больше видеть твою улыбку, твои глаза, в которых когда-то похоронили мое слабое сердце. это своего рода пульсар. его видно только тогда, когда его вращение совпадает с углом зрения. вращение его развороченных шестеренок. и решение простое, конкретное, единственно возможное. нарисовать себе на шее линию отрыва, как на билете прямиком в руки смерти. закрыть глаза, открыть: он снова здесь, а они на почти пустой платформе в метро. — я тебя всегда буду помнить, — она впервые улыбнулась, слабо, как маленькое извинение и большое прощание, — а ты меня, пожалуйста, забудь, — голос дрожал, как лезвие, рисующее полосы на коже, и рельсы от приближающегося холодного поезда. — я уже никогда не смогу, — прошелестел он тонкими черными перьями. с его хрупкого глаза скатилась крохотная слеза. и некому больше сказать «пожалуйста, только не падай на рельсы». потому что в мире пусто. пусто, пусто, пусто. мир похоронен и гниет, гниет, гниет. мир мертв. и когда поезд с нежностью, ласково, даже полюбовно отрезал ей голову, она наконец смогла заплакать. смерть была сухой девчонкой с рельсами на руках, изничтожившей себя из-за собственной недостаточности, невнимательности сотнями сигарет в сутки, отсутствием сна, голодовками. на рядом со смертью сидел ворон (или все же человек?), пережимавший ей дугу аорты.