Часть 4. Глава 12. Дом.

Тихий шелест бумаги. Слабый аромат стерильности. Пульсирующий ритм медицинского монитора. Какаши медленно открыл глаза. Свет резанул по зрачкам, заставив зажмуриться. Грудь болезненно сжалась от глубокого вдоха, и воздух вошёл в лёгкие будто заново, с хрипом, натужно, будто сам факт дыхания нужно было заново вспомнить. Потолок был белым. Гладким. Без трещин и пепла. Без звуков боя, без запаха крови. Только ровное дыхание и слабое гудение аппаратуры. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось лёгкой дрожью, как будто мышцы только что заново выросли. Всё болело. Каждый сустав, каждая клетка. Но эта боль была… живой. Не пыткой. Напоминанием. — Ты проснулся… — голос был знакомым. Тёплым, усталым. Он повернул голову. Возле кровати сидел Джирайя. Его волосы были собраны в нетипично небрежный хвост, под глазами синяки. Рядом стоял Тензо, у изножья кровати — Гай, приосанившийся, но на редкость молчаливый. — …Ты вытащил себя из преисподней, идиот, — хрипло сказал Джирайя и вытер глаза, словно не верил в то, что видит. Какаши хотел что-то сказать, но вместо слов сорвался слабый хрип. — Не говори, — тут же проговорил Тензо, делая шаг вперёд. — Тебе нельзя. Ты пролежал без сознания почти месяц. — Мы нашли тебя под завалами. Тело было… — голос Гая дрогнул, чего с ним не случалось даже в самых отчаянных боях. — Клетки были на грани полного разрушения. У тебя начался процесс внутреннего распада после открытия врат. — Если бы не она… — добавил Джирайя, — ты бы не очнулся. Какаши моргнул. Медленно, словно через туман, пытаясь понять, кого они имеют в виду. И тут дверь открылась. На пороге появилась Цунаде. Спокойная, величественная, с непокрытыми плечами, в медицинском халате поверх стандартной одежды. На её лице не было злости, не было даже усталости. Лишь тихое, сосредоточенное напряжение. — Я сказала не трогать его, — произнесла она и устало посмотрела на Джирайю. — А особенно тебе. Ты и так уже трижды пытался пронести сакэ в реанимацию. — Ну что ты сразу, Тсуна... — Вон. Все. — Цунаде не повышала голос, но в её тоне прозвучало нечто такое, что даже Гай не осмелился пререкаться. Через минуту палата опустела. Осталась только она. Цунаде подошла ближе, осмотрела Какаши долгим, внимательным взглядом, затем села на край койки и достала что-то из внутреннего кармана — свернутый свиток с отметками о восстановлении клеточной структуры. — Ты был на грани. Почти половина твоих мышечных волокон сгорела. Костный мозг был нестабилен, а сердце, — она на секунду замолчала, — пережило серию микропереломов от внутреннего давления чакры. Какаши смотрел на неё молча. — Мне понадобились две недели, чтобы всё стабилизировать. Джирайя быстро нашел меня, ирьенины Конохи провели первичные процедуры, когда я прибыла они поддерживали твое состояние. Это чудо, что мне удалось не только вытащить тебя с того света, но и оставить тебе способность сражаться.  Она посмотрела ему в глаза. — Не знаю, что ты там пережил. Не хочу знать. Но если ты снова откроешь семь врат — и выживешь — считай, что я выдам тебе собственный пропуск в морг. Тишина. Какаши слабо улыбнулся. И даже если губы еле дрогнули, глаза вспыхнули той самой искрой. Живой. Он медленно повернул голову к окну. За белыми занавесками — мягкий свет, шорох деревьев. Голоса детей на улице. Солнце. Коноха. Он дома. Цунаде вышла, закрыв за собой дверь с таким видом, будто даже сама смерть осмелилась бы заглянуть в палату только по её разрешению. В палате повисла густая, звенящая тишина. Она длилась недолго. С лёгким скрипом снова открылась дверь. В этот раз никто не пытался быть резким или грозным. Шаги были неспешными, почти не слышными, словно человек, что вошёл, привык двигаться в тени. — Можешь дышать спокойно, это всего лишь я, — сказал Джирайя, прикрывая за собой дверь. В его руках был свёрток с каким-то странно знакомым ароматом — как оказалось, тёплая лапша в бамбуковом лотке. Он молча поставил её на прикроватный столик и сел рядом, немного поодаль, как будто не знал, имеет ли право быть ближе. — Я не стал прерывать её… — кивнул в сторону закрытой двери. — Она спасла тебе жизнь. А потом, как настоящая воительница, начала угрожать всем, кто к тебе подходил ближе, чем на три метра. Какаши молча смотрел на него, взгляд был спокойным, но внутри пульсировали недосказанные мысли. — Я знал, — сказал наконец Джирайя. — Я знал, что ты не просто исчез. Он выдохнул и, чуть ссутулившись, посмотрел в пол. — Хирузен… он давно чувствовал, что всё это может выйти из-под контроля. Ты — наш лучший шиноби. Но и самый… непредсказуемый. Особенно после всего, что тебе пришлось пережить. Джирайя потер шею, нахмурившись. — Он не приказал, нет. Он просто сказал: «Проследи. Ненавязчиво. Если Какаши действительно с нами — он справится. Если нет… ты узнаешь первым». Какаши медленно перевёл взгляд на потолок. — Ты следил за мной? — голос его был тих, почти без интонаций. — С момента, как ты вступил в Крест. Через информаторов, через свои каналы. Городом кишело слухами о Волке. О шиноби без знака. Без имени. О том, как ты дрался на аренах, как пил и исчезал в притонах с безликими женщинами. Я… — он запнулся, — я подумал, что ты сломался. — Я тоже так думал, — хрипло сказал Какаши. Пауза была долгой. Наконец, Джирайя продолжил: — Когда ты исчез на два дня, когда даже самые болтливые информаторы замолкли, я понял — что-то случилось. Я начал вычищать по кусочкам, кто куда пошёл, какие бойцы были отозваны, где последним видели тебя. И я нашёл. Или, вернее, меня туда привели. Звуки боя, разруха, сверкающие молнии, разрушенные улицы. Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было радости. — Я увидел, как ты стоял. Едва дыша. На изломе. И как перед тобой рухнул Шинджи. Ты победил, Какаши. Но ты стоил себе самого себя. — Акиро? — коротко спросил Какаши. Джирая кивнул. — Жив. Мы нашли его рядом с тобой. Он истекал кровью, но отказывался от помощи, пока не удостоверился, что ты дышишь. Упрямый, как ты. Сейчас он в лазарете Анбу. Какаши сжал пальцы на простыне. Боль в теле отозвалась едва ощутимым эхом, но в груди что-то дрогнуло сильнее, чем любые ожоги от молний. — Его допрашивают, — продолжил Джирайя. — Он всё ещё на подозрении. У него долгая история с Крестом, и мы не можем просто отпустить его. Но… он сотрудничает. Сдаёт всё, что знает. — Он не враг, — тихо сказал Какаши. — Знаю, — ответил Джирайя. — Но нам нужно больше, чем слова. В этом мире слова не спасают. Какаши закрыл глаза. На внутренней стороне век вспыхнули образы: каменный зал, шипы, боль, свет, дыхание Акиро рядом, его ладони на щеках, его голос, дрожащий, рвущийся, живой. — Он спас меня, — прошептал он. — Тогда, может, ты спасёшь его, — мягко сказал Джирайя, поднимаясь. — От системы. От ярлыков. Или хотя бы от самого себя. Он подошёл к двери, остановился. — Отдыхай. Цунаде сказала, что тебе нужно ещё как минимум месяц. А потом… потом решишь, что делать дальше. Никто тебя не торопит. Никто, кроме тебя самого. Дверь закрылась. Какаши остался один. На столике остывала лапша, и в мягком солнечном свете на белой простыне падала тонкая тень. Впервые за долгое время — не от цепей, а от мира, который снова стал настоящим. ___ В палате было тихо. Пожалуй, слишком тихо. После разговоров с Джирайей, после всех звуков мониторов и ровного дыхания — тишина стала тяжелее, чем боль. Какаши сидел у окна. В больничной пижаме, с перебинтованными руками, но уже без капельниц. Он пил тёплый чай. Осторожно. Медленно. Почти по-церемониальному. Когда дверь тихо скрипнула — он не повернулся. Он уже знал, чьё это дыхание. Угадал по лёгкости шага. По тому, как воздух будто стал… другим. Мягче. — Ты пришла, — тихо сказал он. — Я… — голос дрогнул. — Не могла не прийти. Он обернулся. Акеми стояла на пороге, в белом халате, волосы убраны в низкий хвост. Вид уставший. Сумасшедше уставший. Но она всё равно была красива. Та же — и совсем другая. В её взгляде была тень. Не тьма. А именно — тень чего-то, что когда-то было светом. — Можно? — спросила она, и Какаши кивнул. Она села на краешек койки. Молча. Он не прикасался к ней. Она не смотрела в глаза. Пока. — Я слышала, — тихо сказала она, — что тебя нашли под завалами. Вся грудная клетка была… почти разрушена. Цунаде сказала, что если бы позже на полчаса — уже нельзя было бы восстановить. — Знаешь, — он вздохнул, — даже у смерти есть чувство юмора. Она подошла. Присела рядом. Дала подышать. А потом отошла. Как будто решила: «ну давай, посмотри, что ты теперь с этим сделаешь». Акеми усмехнулась сквозь слёзы. — Ты идиот. — Она дрожала. — Ты… ты, чертов, бессердечный, отчаянный, сломанный идиот. Он опустил взгляд. — Да. Был. Она вскинула глаза. Смотрела. В упор. Сквозь. Не могла поверить, что он так просто это произнёс. — Я… — Какаши сглотнул. — Я много раз умирал за последние два года. По чуть-чуть. В себе. В людях, которых терял. В тех, кого не мог спасти. И я думал, что если стану пустым, то не будет больно. Что если стану оружием — меня никто не сможет ранить. Тишина. Её пальцы дрожали. — Но боль не исчезла. Просто перестала кричать. Начала шептать. Становилась частью меня. И тогда я понял, что я не живу. Я существую. Он посмотрел на неё. — Я не хочу так больше. Я не хочу бежать. Не от тебя. Не от себя. — Какаши… — Я помню, — перебил он. — Ты тогда сказала: «Дай нам шанс». Я… я хочу дать. Не просто тебе. Нам. Себе. Он осторожно протянул руку, коснулся её ладони. — Я не обещаю быть идеальным. Я не умею любить как в романах. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Она посмотрела вниз. Взгляд затуманенный, слёзы тихо текли по щекам. Он чувствовал, как пальцы её чуть дрогнули под его ладонью. — Почему ты говоришь это… — прошептала она, — только теперь? Почему сейчас? — Потому что только сейчас я снова стал собой. Она долго молчала. Потом выдохнула. Глубоко. Будто собиралась сказать что-то лёгкое, но выдохнула — тяжёлое. — Приглашение… — начала она. — Месяц назад мне пришло приглашение во дворец Даймё. В столицу. Они хотят, чтобы я возглавила один из медотдел в их госпитале. Он не пошевелился. — Я согласилась. Думала, что ты… что мы всё… — она закрыла глаза. — Но потом, когда узнала, что тебя нашли… я оттянула отъезд. Чтобы увидеть тебя. Чтобы убедиться. Он смотрел на неё. А внутри… внутри что-то болезненно обрушилось, как обломки старой башни. Без крика. Просто тишина, тишина падения. — Когда? — спросил он. — Завтра. Пауза. Она взяла его ладонь. Приложила к своей щеке. Ласково. По-домашнему. Так, как делают люди, у которых нет слов. — Спасибо… — прошептала она. — За то, что выжил. За то, что услышал. За то, что пришёл ко мне тогда… хоть и слишком поздно. Какаши медленно кивнул. Он не плакал. Он умел не плакать. Даже когда хотелось выть. Она наклонилась. Прижалась лбом к его лбу. Тихо. Без поцелуев. Без обещаний. Только дыхание. Только тот момент, где всё, что было, ещё не стало прошлым. — Береги себя, — прошептала она. — И ты. Она вышла. И дверь закрылась медленно. И с ней — целая история, которая могла бы быть. ____ Помещение было белым. До омерзения белым. Такой белый, каким становятся стены в госпиталях АНБУ — стерильные, бесстрастные, без малейшей тени эмоции. Здесь нельзя было укрыться взглядом, ни за углом, ни за занавеской. Здесь всё было обнажено, как на ладони. Особенно человек, сидящий в центре. Акиро сидел, слегка сутулясь, на металлическом стуле, обитым ремнями. Ремни были расстёгнуты — ему больше не угрожали. Но оставались. Напоминанием. За его спиной — стена, напротив — прозрачное армированное стекло и второй стул. Когда дверь щёлкнула, и в комнату вошёл Какаши, Акиро не сразу поднял взгляд. Он выглядел иначе. Лицо осунулось, губы были потрескавшимися, под глазами — синяки. В углу его рта тонкая трещина, в шее — тонкая повязка. Не кровь. Шрам. Но не от пыток. От того, как он спасал его. Какаши остановился у стекла, положил ладонь на металлический переключатель. Дверь между отсеками мягко зашипела, и он вошёл. — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал, — первым нарушил тишину Акиро. Голос был тихим, но с привычной усмешкой в уголке. Какаши молчал. Подошёл. Сел напротив. Тишина между ними повисла — не гнетущая, не напряжённая. Скорее уставшая. Как после бури. Как между вдохами. — Они говорят, ты проснулся три дня назад, — продолжил Акиро, не отрывая взгляда. — Мне сказали что тебе запретили меня видеть, но ты упрямый. Знаешь, мне нравится, что мы с тобой оба такие упрямые. Очень… несовместимо. Он улыбнулся, но глаза не смеялись. Какаши посмотрел прямо на него. — Ты рассказал всё, что знал? Акиро медленно кивнул. — Да. Имена, маршруты, чертежи базы. Кто спонсировал, кто прикрывал. Удивишься, сколько уважаемых людей из других деревень были готовы продавать собственных шиноби за уничтожение Конохи. — Ты предал Крест, — тихо произнёс Какаши. — Я предал их ещё в ту ночь, когда увидел тебя в том трактире. — Акиро смотрел на него спокойно. — Всё остальное было просто… формальностью. Какаши замолчал. Его пальцы слабо дрогнули на колене. — Почему ты остался? — наконец спросил он. — Когда они ушли… ты мог исчезнуть. Спастись. Акиро усмехнулся, чуть склонив голову. — Потому что ты остался. А я… я впервые в жизни не захотел быть один. Он посмотрел прямо в глаза Какаши. — И потому что ты для меня был больше, чем просто шанс. Ты был настоящим. Грязным. Изломанным. Опасным. Но настоящим. Какаши опустил взгляд. — Я обещал себе не быть причиной ничьей боли больше. — А ты думаешь, я жалею? — голос Акиро стал твёрже. — Да, ты не дал мне того, что я, возможно, хотел. Но ты дал мне больше — право на выбор. Молчание. Какаши поднял взгляд. — Что будет дальше? — Мне сказали, мне дадут возможность искупить всё. Возможно, будут держать под контролем. Может, назначат на программы адаптации бывших нукенинов. Может, отправят в другую страну. — Он усмехнулся. — Может, заставят писать доклады в подвале. — Ты этого боишься? — Я боюсь только одного, — тихо сказал Акиро. — Что ты уйдёшь. Что я больше не увижу тебя. Не услышу. Какаши встал. Подошёл к нему. Присел на корточки рядом. — Я не обещаю, что останусь. Акиро кивнул. Сдержанно. Понимающе. — Но я не исчезну, — добавил Какаши. — И если они дадут тебе второй шанс… я прослежу, чтобы он был настоящим. Акиро не сдержал дрожащий выдох. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. Какаши поднялся, развернулся к выходу. Уже у двери он остановился. — Акиро. — Хм? — Спасибо. — А ты… — Акиро чуть улыбнулся. — Ты был чертовски красив в бою. Даже с обгоревшими телом. Какаши фыркнул. — Не привыкай. Это была крайняя мера. — Всё в тебе крайнее, Какаши, — тихо сказал Акиро. — Даже доброта. Дверь мягко закрылась.