Глава 27. Вся ложь мира.

Посёлок был мёртв. Деревья росли сквозь потрескавшиеся стены. Ветра не было, но флажки на остатках сторожевой башни дрожали — будто сами стены помнили, что здесь нельзя шуметь. Когда-то здесь, вероятно, жили торговцы или изгнанники. А теперь — только тени. И Саске, ступавший медленно, без звука. Песок и пыль под ногами — будто отступали сами. Проклятая печать на шее мерцала едва заметным фоном, напоминая о своей силе, но он не собирался её использовать — пока. Всё здесь было... приглушённым. Ни звука, ни животных, даже воздух казался разбавленным. Будто сам мир затаил дыхание. — Значит, ты всё-таки пришёл, — голос прозвучал спокойно, без удивления. Саске остановился. Шаг — и он увидел его. Итачи. Стоял у разрушенной арки, в плаще Акацуки, с капюшоном, который он стянул, как только Саске оказался в пределах видимости. Глаза — как уголь. Живые, смотрящие прямо в него, и всё же… недоступные. Саске не ответил сразу. Он просто смотрел. Долго. Молча. В груди — не пылала ярость. Было хуже. Там была пустота. — Я думал, ты сбежишь, — наконец сказал Саске. — Как тогда. Как всегда. — Я не бегаю, — спокойно ответил Итачи. — Я жду. — И теперь дождался? — шагнул ближе Саске. — Последний выживший из клана Учиха — и ты решил покончить с этим сам? Итачи не двигался. — Всё, чего ты хотел, перед тобой. Месть. Ответы. Возможно, смерть. Всё зависит от тебя. Саске сжал кулак. Он чувствовал, как проклятая печать внутри гудит от напряжения, но он её не пускал. Пока. — Тогда давай. Покажи мне, на что ты готов, чтобы стереть всё, что было нашей семьёй. Итачи кивнул. — Ты вырос. Но ты всё ещё не понимаешь. — Замолчи. — Саске метнул первую технику без предупреждения. Молния. Резкая, как крик. Но она не попала — Итачи исчез. И началось. Саске не удивился, когда техника прошла мимо. Он знал, что будет так. Это было не нападение — это был вызов. Предложение. Итачи появился справа, в тени разрушенной стены, и атака последовала почти сразу: резкое движение рукой — и Саске вынужден был уклоняться от трёх кунаев, каждый из которых был замаскирован иллюзией. Один — вообще был фантомом. Другой — отвлекающим. Третий… мог убить, если бы не реакция Саске. — И ты всё ещё играешь в игры? — бросил он, резко разрывая дистанцию и взмывая в воздух. — Это не игра, — отозвался Итачи, спокойно. — Это… напоминание. Саске не стал отвечать. Воздух треснул от вспышки чакры — и в следующее мгновение его катана, пронизанная молнией, уже рубила вниз. Но клинок прошёл сквозь тень. Иллюзия. Саске знал, что это будет. Он ждал — и развернулся в прыжке, атакуя вслепую. И попал. Кончиками чакры — в плоть, в настоящий Итачи, что подошёл со спины. Взрыв. Оба отлетели в стороны. Саске перекатился и встал. Итачи — остался на месте, на одно колено, его глаза на мгновение зажглись ярко-красным. Шаринган. — Ты стал лучше. Намного, — признал он. — Это будет не просто разминка. — Это будет конец, — ответил Саске. — Я больше не твой брат. Я — тот, кто закроет эту главу. Он сложил печати. Слишком быстро, чтобы уловить. Земля треснула. Итачи отлетел в сторону, едва уклоняясь от расщелины, вырытой точечным взрывом земли — Саске не тратил чакру зря. Он бил на упреждение. Но когда дым развеялся — Итачи исчез. Саске ощутил, как кожа покрылась холодом. Иллюзия? Нет. Не совсем. Он почувствовал её — чакру. Рядом. Слева. Разворот — и он увидел. Только на миг. Итачи стоял рядом, протянув руку. И в следующую секунду — Мир потемнел. Цукиёми. Саске замер. Всё внутри сжалось — но он уже не был тем мальчиком, что кричал в иллюзии. Он знал. Он готовился. Его шаринган светился собственной силой. — Не в этот раз, — прошипел он. — Не со мной. И внутренним толчком — разорвал технику. Сквозь боль. Сквозь шрам в памяти. Иллюзия рассыпалась — и они снова были на развалинах, среди пыли и солнца, почти касаясь лбами. Саске ударил первым. Итачи отклонил удар, но не до конца — кулак Саске всё же задел плечо, отправив его на шаг назад. Сила была не той, к которой он привык в детстве. Не юношеская злоба — хладнокровный гнев. — Ты действительно изменился, — сказал он, и едва избежал подножки. — Но всё ещё слишком предсказуем. — А ты всё ещё прячешься за словами, — рыкнул Саске, и резко ускорился, переходя в тайдзюцу. Удары были плотные, выверенные, шедшие серией — грудь, бок, колено, снова в шею. Итачи блокировал, но с каждым ударом отступал. Как будто тянул время. «Он не дерется в полную силу…» — понял Саске. И это злило сильнее всего. В порыве ярости он усилил удар чакрой — взрывная волна отбросила их обоих в стороны. Итачи, приземлившись, поднялся медленно. Саске не ждал. Сложил печати — огненный шар рванулся в сторону врага, но Итачи даже не стал уклоняться. Он смотрел прямо в глаза Саске. — Аматэрасу. И пламя ответило пламени. Черное, горящее не телом, а самой чакрой. Катон рассыпался в вихре черной бездны, и Саске еле успел отступить, прежде чем пламя коснулось земли там, где он стоял секунду назад. Оно не исчезло — тянулось за ним, цепляясь, пожирая воздух. — Ты играешь с огнём, — выдохнул Саске, — и всё же не обжёгся до сих пор? — Я научился гореть ещё до того, как ты научился стоять, — спокойно ответил Итачи. И в его голосе не было злости. Только… усталость. Саске бросился вперёд. На этот раз — не с катаной, а с кунаями, наложив по одной печати на каждый. Бросок — в слепую точку. Взрыв. Тишина. Дым. Он шёл прямо в него, как в шторм. Глаза — горели. — Я думал, что буду злым. Ярость — это то, что держало меня на ногах все эти годы. Но знаешь, Итачи? Он прошёл сквозь дым. Медленно. Почти беззвучно. — Я злюсь не потому, что ты убил их. Я злюсь потому, что ты разрушил… всё. Образ. Покой. Надежду. Ты был моей мечтой, Итачи. А стал моим кошмаром. И та боль, что звучала в его голосе, была сильнее всякой техники. — Ты разрушил моё детство. И теперь я разрушу тебя. Он бросился вперёд. На этот раз — по-настоящему. Без оглядки. Без тормозов. И бой стал смертельным. Кровь на губах. Пыль в лёгких. Саске отлетел, ударившись спиной о стену, прогнув камень, будто он был лишь тонкой скорлупой. Камни осыпались — но он уже вставал. Не сразу. С усилием. Шаринган пульсировал болью. Но глаза Итачи пылали так же. Ни тени усталости. Ни дрожи в руках. — Чидори Сенбон, — выдохнул Саске, и пальцы сложились в печать. Сотни игл молнии взвились из-под земли, как стая хищных птиц. Итачи не отступал. Он разрезал их на лету — огненным клинком, вырванным из воздуха. Катон, превращённый в оружие. — Ты стал сильнее, — бросил он, — но по-прежнему предсказуем. Он метнулся вперёд. Рывок — и Саске не успел среагировать: удар — кунай — резкое движение вниз — блок на инстинктах. Тайдзюцу — плотное, вязкое, как сама смерть. Лезвие прошлось по плечу, разрезав одежду и кожу, но Саске удержался. — Предсказуемость — это когда противник ещё жив, — отрезал он и вбил ногу в грудь Итачи. Тот отлетел — но на миг. Подъём в воздух, тень за спиной — сюрикен. Один, второй, третий — и печати за ними. Взрывы сотрясли стены заброшенного храма. Камень осыпался, пыль накрыла поле боя. — Чёрт… — Саске втянул воздух, — всё ещё не вижу границ его силы. — Потому что ты не видишь сути, — раздался голос из пепла. Итачи стоял. Без маски. Без иллюзий. — Ты воюешь за месть. А я — за очищение. Ты хочешь убить меня. А я… — он замолчал, а потом прошептал, — я жду, когда ты станешь способен это сделать. Молчание повисло между ними. А потом Саске сорвался. — Тогда СМОТРИ! — Он активировал вторую стадию печати Орочимару. Кожа потемнела, чакра вырвалась наружу, крылья проклятой печати сомкнулись за спиной. — Ты хочешь смерти? Сдохни! Он выстрелил вперёд, как снаряд. Бой перешёл на новую стадию. Камень плавился от давления чакры, удары звучали, как взрывы. Тайдзюцу, ниндзюцу, элементальная дуэль — всё смешалось. Всё слилось. Катон против Катона. Молния против Иллюзии. Клинок против клинка. Они не разговаривали больше. Они говорили руками. Итачи отступал. Саске прижимал. И каждый их шаг казался предвестием конца. Дыхание сбилось давно. Грудная клетка Саске сжалась, будто в ней заклинило пружину. Каждое втягивание воздуха давалось с хрипом. Глаза горели — не от ярости, от перенапряжения. От крови, прилившей к зрачкам вместе с чакрой. Шаринган вращался, дрожал, искажался — он уже почти не различал границ между реальностью и призраками, что оставлял за собой Итачи. А тот стоял — раненый, с пятнами крови на губах, с обожжённой рукой, но всё ещё — прямо, чётко, непоколебимо. — Ты слабеешь, — Итачи выдохнул. Он сам еле держался на ногах. Но голос был, как сталь. — И ты знаешь, что я мог убить тебя уже дважды. Саске не ответил. Внутри всё трещало. Печать проклятия шипела под кожей, как кипящий яд. Он вытягивал из неё последние силы. — Если ты… мог, — голос Саске сорвался, — почему не сделал этого? — Потому что я не здесь, чтобы победить, — тихо сказал Итачи. И бросился вперёд. Они снова столкнулись. Тайдзюцу — почти в слепую. Удары не точные, а вымученные. Мясо о мясо. Колено в живот. Локоть по шее. Руки соскальзывают, тела дергаются, будто больше не слушаются. Каждый удар — как последний. Каждый блок — с риском не успеть. Саске сбит — но откатывается, как машина войны. Печать пульсирует, ноги едва держат. Катон. Итачи — срывает дыхание, складывает печати. Из его рта вырывается огненный дракон, обрушиваясь на всё перед собой. Саске вбивает руки в землю. Стихия молнии поднимается из чакроканалов. Кирин — не в полной силе, не как молниеносный бог, но как сдавленный зверь. Огонь встречает гром. Гремит. Срывает камень, сносит крышу храма. Пыль и пепел поднимаются над ними — как знамя войны. Но в центре, среди развалин, всё ещё двое. Итачи — на коленях. Плечи Саске дрожат. В руке — только одно последнее «Чидори», и оно шипит у него в пальцах, как боль. — Вставай… — сипит он, — вставай, Итачи. Но Итачи уже идёт. Шатается. Его глаз почти закрыт. Кровь течёт изо рта, но он поднимает кунай. Его шаг тяжёл. Как у мертвеца, что не знает, что уже умер. — Ты… не должен знать покоя, — выдыхает Саске. Саске кричит. И бросается навстречу. Их тела сталкиваются ещё раз. Чидори в живот. Кунай по плечу. Кровь на лице. На зубах. На земле. Но только один остаётся стоять. Итачи делает шаг вперёд. К Саске. Ранен, почти без дыхания, без остатков чакры. Он поднимает палец. Тот самый — который когда-то касался лба ребёнка. — Прости, — шепчет он. — Это всё, что я мог тебе дать. И падает. Саске стоит. Но потом — оседает. Прямо там. Рядом с братом. Лицом в пыль. Руки больше не слушаются. Шаринган тухнет. Сознание — уходит. Он не чувствует приближения чужого. Только слышит чьё-то дыхание. Спокойное. Ровное. А голос, что пронесётся следом, станет новой болью. ______ Саске очнулся не сразу. Тело не двигалось — от слова «совсем». Он был словно пустой сосуд, в котором выкипело всё: ярость, чакра, даже ненависть. Глаза — не слушались. Веки — отказывались подниматься. Только глухое гудение в ушах, да слабое чувство дыхания где-то рядом. Он лежал. Где-то под землёй. Каменные стены. Сырая прохлада. Запахи металла и крови. — Ты выжил, — сказал кто-то мягко. Голос мужской, спокойный. Не радостный, не сочувствующий — почти как у лекаря, глядящего на пациента, который вот-вот умрёт, но пока жив. — Это удивительно. Я думал, ты сгоришь вместе с ненавистью. Саске распахнул глаза. Рядом — силуэт. В маске с единственным глазом. Спиралевидная форма — как воронка. Как затяжная угроза. — Кто ты? — сипло. Едва слышно. — Кто-то, кто знает всё. И кто — единственный может тебе сказать правду о твоём брате. Пауза. — Итачи… он мёртв? — Ты сам убил его. — Кивок. — Как и мечтал. Как и стремился всю жизнь. А теперь — готов ли ты узнать, зачем он жил? Саске дёрнулся. Пальцы сжались. Сердце — ударило в груди. — Не смей… — Тогда слушай. Он не дал Саске времени на выбор. Медленно. По кускам. Спокойно, как хирург в операционной, Тоби начал разваливать весь прежний мир. Он говорил о перевороте клана. О бунте, который зрел под кожей Конохи. О Совете. О Данзо. О Хирузене, который не остановил. О том, как деревня дала Итачи выбор: уничтожить свой клан — или начать гражданскую войну. О том, как брат убил всех, чтобы спасти тебя. — Ты был его целью, его якорем, его наказанием. Он оставил тебя в живых не из жалости, а из любви. Потому что, убивая всех, он сохранял только тебя — как прощение самому себе. Саске дрожал. В висках стучало. Ладони сжимались до боли. — Ты врёшь. — А ты уверен? — Тоби присел рядом, ближе, голос стал тише. — Вспомни. Когда он касался твоего лба. Когда смотрел. Когда не убивал. Даже когда мог. Саске вспоминал. Вспоминал последние шаги. Последний взгляд. Палец к лбу. «Прости…» — Он… — Саске сорвался. — Он мог сказать! Почему он не сказал?! — Потому что ты бы не понял. Потому что не должен был нести ту же ношу. Потому что он хотел, чтобы ты вырос — не как мститель, а как человек. Пауза. — Но ты выбрал другое. Ты убил его. Своими руками. Тоби встал. — И теперь… тебе решать, что делать с этой правдой. Он повернулся, словно уходя. Но бросил напоследок: — Знаешь, кто ещё знал об этом? Саске поднял взгляд. — Хатаке Какаши. Твой учитель. Тот, кто был тебе как брат. Он знал. Всегда. Молчание. — Ему приказали быть рядом. Контролировать тебя. Быть рядом, чтобы ты не сорвался. Ты был миссией, Саске. Привязанностью под прикрытием. Саске выдохнул. Воздуха не хватало. В груди горело. Глаза мутнели. Мысли вспыхивали и тухли, как искры на ветру. «Когда будешь готов… не ищи мести. Ищи правду…» — Он знал… — прошептал Саске. — Всё это время… Он вскинул руку. Шаринган снова горел. Но не гневом. Пустотой. — Я убил брата. Я поверил врагу. Я доверял лжи. Вы все… вы все сделали из меня оружие. — Тогда стань тем, кем тебя создали, — сказал Тоби. — И уничтожь тех, кто выковал твою судьбу. Данзо. Хокаге. Какаши. — Он… — Саске сжал кулак. — Он знал. И улыбался. Он поднялся. С трудом, но с прямой спиной. — Если они сделали из меня монстра… пусть сами посмотрят в его глаза. Тоби молча смотрел. А потом кивнул. — Добро пожаловать в Акацуки, Учиха Саске.