XX

Он проснулся в той же позе, в какой уснул — с книгой на груди и свечным огарком, затвердевшим в причудливой фигурке восковой слезы. Солнечный свет беспощадно пробивался сквозь окно, выжигая ему сетчатку, как будто кто-то снаружи пытался стереть границу между ночью и дневной реальностью. Он моргнул, с трудом возвращаясь в плотное измерение утра. Книга лежала всё так же, но будто стала тяжелее. Он сжал её крепче и встал. Мир казался более резким, чем обычно, как будто в нём появилось нечто новое, неведомое, проснувшееся вместе с ним. Он знал — ему нужно в библиотеку. Он шёл быстро, почти бегом, как будто следовал за нитями, тянувшимися из ночного сна в ясное утро. Библиотека возвышалась на перекрёстке узких улиц —мрамор, арки, тени колоннад, воздух, наполненный древностью и шелестом страниц, будто где-то здесь стены могли прошептать имя, если прислониться ухом. Он шагал между стеллажами, точно в храме. Деревянные полки обнимали его со всех сторон, каждая книга — как пульсирующий сосуд памяти. Он перебирал переплёты, пальцы водили по корешкам, как слепой по шрифту Брайля. Он искал ту единственную, достойную — книгу, которую он мог бы отдать ей. Он ещё не знал, о чём она будет, но знал, что она должна быть предельно точной. Строго красивой. Полной смысла. Почти магической. Он говорил с собой вслух: — Эта... нет, слишком холодная. Эта — слишком громкая. А вот эта... слишком влюблённая в себя. Мне нужно нечто ясное, простое, как ты, и такое же бесконечное. Такое, что нельзя дочитать до конца... Он вглядывался в очередную обложку, тёмную, с золотыми вкраплениями, когда почувствовал нечто. Ладан. Едва уловимый аромат — как дыхание старой часовни, как прикосновение пальцев, пропитанных древностью. Он не услышал шагов, не заметил движения. Просто знал: она здесь. Она — рядом. Он обернулся — медленно, с замиранием сердца. Она стояла в луче света, разлитом между стеллажами. Луч ложился на её плечи, как ткань, вплетаясь в волосы. Всё та же эфемерность — как будто она была соткана из пылинок света, из полупрозрачной материи, из дыхания между строк. Её запах был едва ощутим: древесная смола, ночная сирень и нечто неуловимое, похожее на детство, на небо в сумерках, на воспоминание, которое ещё не произошло. Он сразу начал говорить. Слова срывались быстро, в потоке: — Я хотел найти для тебя книгу. Настоящую. Не простую, а ту, что могла бы быть продолжением того, что ты мне оставила. Чтобы она была зеркалом, но не банальным, чтобы, читая её, ты могла бы чувствовать, как она смотрит на тебя обратно. Ты ведь... ты оставила мне — нечто невозможное. Он замер. Слово само выскользнуло: — На каком языке была написана та книга? Она посмотрела на него впервые не как видение, а как голос, вплетённый в дыхание реальности. Губы её были еле приоткрыты, голос — низкий, тихий, точно он вырвался не из губ, а из самой стены времени. — На моём родном языке, — сказала она. — Люди на нём не говорят. Это язык времени. После этого она снова замолчала, как будто сама фраза была целым рассказом, больше которого сказать нельзя. Он стоял, вглядываясь в неё, в её силуэт, в изгиб теней, ложившихся на лицо. Она ничего не добавила, просто смотрела. Тогда он протянул ей книгу, которую всё же выбрал. Она взяла её, не глядя на обложку. А затем, почти невесомо, она прошла мимо него — как запах, как мысль, как сон, который вдруг вспоминается днём среди улицы. Он остался стоять с пустыми руками и полными глазами. И только спустя минуту он понял: она снова ничего не объяснила. Но этого было достаточно, чтобы он ждал следующей встречи с новой одержимостью.