XXXII

Снег лежал в воздухе, не спеша опускаться. Он не падал, он колебался, будто вслушивался в землю перед тем, как коснуться её. Ветер стелился меж брёвен и щелей, пробираясь в избы, где хранились огонь, дыхание и стихи. Они очутились в заснеженной тайге, в начале времён, в безмолвной глуши, где время текло не по стрелке, а по памяти. Здесь всё казалось чужим, но отчего-то до боли родным. Они были наблюдателями. Только глаза — его, впитавшие то, что не поддавалось объяснению, и её,   запоминавшие всё, даже то, что нельзя было удержать. Он не узнавал лица этих двоих. Мужчина с руками, пропитанными холодом и чернилами, и женщина, от тени которой в комнате становилось теплее. Их черты не отзывались в памяти — как лица, случайно увиденные в полусне, мимолётно знакомые, но неуловимые. И только глаза... только глаза казались до щемоты близкими. Не их — свои. В домике, обитым берестой, жил человек с чужим лицом, но с тем самым голосом. Он был в ссылке. И рядом с ним — она, с другим телом, другой походкой, но с тем же взглядом. Он писал. Бумага была редкостью, поэтому каждый клочок превращался в сокровище. Слова лились будто не из головы, а изнутри — как будто сама земля подсказывала строчки. Он читал ей вечером, когда за окном выли метели, а в печи потрескивала хвоя:

“Ты — как полынь под морозным небом,   Вкус забвенья, тишины и бед.

                     Если сгинем — то хотя бы небом Ты согрей мой беспокойный след.”

Она слушала. Заучивала. Иногда он замечал, как она еле заметно шевелит губами, произнося строки в полголоса, пока резала хлеб или чинила шаль. Он чувствовал: это тепло больше, чем от дров. И эти вечера были как письма во времени, сложенные в непрозрачный конверт из метели. Он читал ещё:

“Когда зима забудет нас в изгнании, Когда весна коснётся без тепла,

Ты помни — в каждом сне моё дыхание, В каждом окне — твоя была.”.

      Он смотрел на всё это, сжимая воздух в пальцах, как будто пытался удержать распадающееся в дым. Всё казалось зыбким, как тень от костра — вечно движущимся отражением чего-то реального, но недоступного. — Почему мы здесь? — прошептал он, не отводя взгляда. Она ничего не ответила. Только стояла рядом, глядя в огонь, что плыл по стенам, отбрасывая силуэты. Он всё ещё сомневался. Всё внутри него — разум, логика, память — твердило: этого не было. Или было? Может, он просто хотел быть причастным к чему-то великому, тонкому, к ней. А может, действительно был. Когда-то. Но она не торопила. Никогда. И именно в этой неторопливости была её безусловность. Они стояли у окна — он и она, настоящие, но не телесные. И смотрели, как другой он и другая она проживают жизнь, простую до боли, до чистоты. На столе между чернильницей и обгоревшей свечой лежала та самая маска, которую они нашли в другом времени. Всё та же — только теперь с трещинами в других местах. Он потянулся, но не мог коснуться. Она стояла ближе. И сказала: — Иногда мы пишем, чтобы не забыть. Но это — не мы. Это — голос. — Чей? — спросил он. Она улыбнулась. Едва. — Твой. Он не знал, что это значит. И не знал, хочет ли знать. Позже, у изголовья, где лежала старая книга, он заметил письмо. Его рукой, но другим почерком, было написано: «Если ты ещё помнишь мою руку — не дай исчезнуть моим словам». Он не помнил, писал ли это. Но пальцы дрожали. А снег за окном всё ещё не падал — выжидал, будто и он боялся быть забвением. Она стояла рядом. Молча. И смотрела не на письмо, а на него. И в этом молчании он знал: она помнила. Всё. Даже то, чего он никогда не знал.