***

Стрелки на часах остановились ровно на девяти вечера, и полумрак столовой-гостиной стал каким-то жёлтым и тревожащим. — Что ж, благодарю за чай. Мне пора. Данковский улыбнулся одними лишь уголками губ и спешно встал из-за стола. Я отзеркалила эту сухую улыбку, но подниматься вслед за ним не спешила. Лёгкое беспокойство поселилось где-то под рёбрами. Вот и настал момент прощаться, и несмотря на его предсказуемость, он всё равно застал врасплох. — Я вас провожу. Мы стояли в коридоре. Я, обхватив свои легонько дрожащие плечи, напряженно наблюдала, как Даниил, сидя на пуфе, обувался. Лицо обдало жаром. Вот он, настоящий, занимающийся таким простым, человеским делом, как надевание обуви. Его тонкие изящные пальцы завязывали шнурки, поправляли гачи , педантично разглаживали какие-то ему одному заметные складочки. Кажется, я слишком жадно наблюдала за его действиями, потому что Даниил вдруг насмешливо посмотрел на меня. Ах, как он посмотрел! Наверное, даже в темноте прихожей было видно, как запылали щеки, и от мысли о том, как красноречиво мое лицо в данный момент, стало обжигающе неловко. Я опустила взгляд и потеребила носком домашней туфли кисточки на старом коврике, чтобы совсем уж не растаять от смущения. — Прогуляемся? Данковский вдруг сказал это, с легким энтузиазмом в голосе, и чувство жара на щеках вдруг переменилость на морозное волнение в животе. — Немного пройдёмся, а потом я вас провожу назад, до дома, и пойду по своим делам. Что скажете? Я взглянула на него. Он стоял полубоком и глядел на меня так же, а из-под опущенных ресниц был виден озорной блеск. На губах играла легкая ухмылка, как будто бы Даниил точно знал, что я ни в коем случае не смогу отказать, и заранее знал ответ. Я неудачно попыталась скрыть радостную улыбку, поджав губы. Глаза Бакалавра сощурились слегка: ему определенно доставляло удовольствие наблюдать это выражение лица. Как он и ожидал, я, ни секунды не сомневаясь, выпалила: — Ох, я только за. И чуть ли не засмеялась от предвкушения. Мы вышли из дома и шли теперь по направлению к Площади Мост, освещая себе путь небольшим керосиновым фонарём. Мои черное драповое пальто и накинутый на голову широкий шарф слегка трепыхались на холодном октябрьском ветру. Но как бы ни старался жестокий степной климат выстудить меня насквозь, невозможно было противостоять тому огню чувств, что согревал меня изнутри. Словно водки хлебнув, я шла навеселе, и всё вокруг восторгало меня: и ветреная мрачная погода, и этот старый закоптившийся фонарь, и сам факт прогулки в такой поздний час, и милый моей душе мужчина рядом... — Какое небо нынче чистое, взгляните, пожалуйста! Я восторженно пробормотала и, вдруг остановившись и сощурив глаза, ткнула куда-то в небо, сверкающее наперебой огнями звезд. — Вот та маленькая точка справа от луны - это Уран. В этой местности и в это время года удобно наблюдать его... Но он тусклый, а у меня плохое зрение. А ещё, — я указала уже на другую область, уже слева от луны, — Вон там созведие Тельца, а в нём яркое пятнышко - Плеяды. А ещё левее можно увидеть яркую звезду, Капеллу. Видите? Я улыбнулась и бросила взгляд на его лицо. Он усмехнулся. — Что ж вы, и в астрономии таланты имеете? — Я талантов в этой области не имею, только большой интерес. Благо в родительской библиотеке были книги и атласы, а потом я и журналы стала из Столицы выписывать. Мы продолжили наш путь, двигаясь мимо Собора к Многограннику. Хоть и не было заранее обговорено место, куда пойдём, оба думали и двигались в одном направлении, и обоим чрезвычайно приятно было осознавать, что мы друг друга понимаем без слов. Так же негласно мы поднялись почти на самую вершину башни, рискуя свалиться со ступеней в условиях темноты и ветра. Я усмехнулась: — Интересно, отморожу ли я себе почки, если сяду прямо здесь? — Определённо. Тогда я стянула с головы шарф, сложила его в два раза и уложила на мраморную платформу под нами, и места на нём вполне хватало для двоих, если сесть вплотную. Мы сели, где-то за нашими спинами тускло горел фонарь. — А так уши застудите. — Здесь, на самом верху, и не дует почти. Поди и не застужу. Даниил закурил. Отсюда Горхонск был как на ладони. В этом полувымершем от чумы городке практически не осталось горящих окон. Полная яркая луна холодным светом рисовала на черном холсте пространства силуэты мертвых домов и клубы дыма из труб редких нынче домов живых. Я вдруг поёжилась, сама не понимая - это от ночного холода или от смеси тревоги и странного восторга, вызванной видом умирающего городка? Раболепный ужас перед госпожой природой, демонстрирущей свою безоговорочную власть. Я протянула руку, этим жестом прося передать мне сигарету. Даниил вскинул брови в изумлении, но сигарету, тем не менее, передал. Я затянулась. — Не брезгуете? — А чего уже брезговать... — я усмехнулась с шутливым возмущением в голосе, — очень вы изобретательный в своей мести человек, Бакалавр. Моя усмешка переросла в оскал. Я сделала ещё затяжку. — Помните, что было пару дней назад, в Театре, когда я помогала вам? Я ведь тогда по неуклюжести своей разбила вам нос, и как же жестоко вы мне ответили на эту случайность? — я как-то безумно улыбалась, вспоминая события того дня. — Сначала обескуражили меня поцелуем... Никто же не ожидает после такой неловкой ситуации вдруг поцелуя. А вовремя поцелуя никто и не ожидает, что его укусят до крови. Таким образом, вы обескуражили меня вдвойне, тем самым и отомстили, — внутри меня играло негодование и восторг в какой-то безумной смеси. Эти чувства так распирали меня изнутри, что упади я прямо сейчас с Многогранника, то не почувствовала бы даже боли, а только бы смеялась. А Данковский пристально, прищурившись, смотрел на меня и молчал. Молчал, а на губах играл намёк на улыбку. Выражение лица его было тревожащим слегка, будто он как раз и готов сейчас столкнуть меня вниз. Я повернула сигарету вертикально, и подняла ее на расстоянии вытянутой руки, прислонившись ближе к Данилу. — Смотри... Видите дым из трубы? А если поднести сигарету вот так... — я прикрыла один глаз и сдвинула руку в сторону, — то кажется, что это сигарета дымит. Расплывшись в идиотской улыбке, я вернула её Данковскому и обратила свой взор на Собор. Даниил всё ещё почему-то молчал, и тревога моя усилилась. И правда столкнёт, что ли? Детской глупостью своею его раздражаю? Да и пусть... Я, может, в таком случае землю встречу с распростёртыми объятиями. Спустя какое-то время замечаю, что Даниил руку с сигаретой тянет ко мне, прямо к губам. Я гляжу недоумённо и внимательно сначала на него, потом на саму сигарету. Нерешительно наклоняюсь и затягиваюсь, прямо из его руки. А он... Смотрит на меня таким взглядом, будто бы одним этим жестом с сигаретой он всю мою душу себе подчинил и на цепь посадил, как собаку. Стальной блеск в его глазах, властно поджатые губы, в которых виднеется намёк на мрачное удовольствие... Данковский неспеша убирает руку от моих губ и я, пристально гляжу на него, словно ожидая одобрения или наказания, и медленно выдыхаю дым. Лицо Даниила вдруг становится даже каким-то испуганным и нерешительным, но я не успеваю разглядеть точно, потому что он в ту же секунду наклоняется ко мне. Все ощущалось так, будто вместо крови у меня был кипящий мёд, будто меня с головой окунули в прорубь, будто душа выпорхнула из тела и я умерла. Перед закрытыми веками лишь быстро, судорожно мелькали сны, которые мне никогда не снились, воспоминания, которых у меня никогда не было. Дыхания нет, тело не слушается, сердце не бьётся совершенно. Ничего вокруг не ощущается, кроме горячих, горьких от табака губ. Когда и они исчезают, я судорожно вздыхаю и открываю глаза. "В этот раз без укуса, " — подумала я. Данковский уже отвернулся, смотрит куда-то вдаль и докуривает. Смятение охватывает меня: неужели почудилось? Но рука его, горячая, без кожаной перчатки, ложится на мою, и уже без тени прежней демонической властности в глазах Даниил смотрит на меня, и я вижу в них то, чего никогда прежде не ожидала там увидеть - тоску, надежду и... Нежность? У меня бегут мурашки, а он, наконец, впервые за всё время нашего знакомства позволяет себе искренне, счастливо улыбнуться.