Часть 1

Огромный цех гудел низким, ровным гулом — не лязгом металла или криками рабочих, а почти органическим шумом работающих сервоприводов и систем охлаждения. Воздух был стерильно чист, с легким запахом машинного масла и озона. Под высокими сводами тянулись бесконечные сборочные линии, но вместо привычных автомобилей или бытовой техники здесь рождались… существа похожие на людей. Только механические. Гуманоидные роботы, разных моделей и спецификаций, медленно двигались по конвейерам. Их металлические скелеты обрастали пластинами композитной брони, в глазницы вставлялись оптические сенсоры, а сложнейшие манипуляторы прикреплялись к плечевым узлам. Работали над ними тоже фигуры в униформе, но не ярко-белой инженерной, а тускло-серой тюремной робе. Молчаливые, с потухшими взглядами, заключенные — «враги государства», как гласила официальная формулировка — выполняли монотонные операции под бдительным надзором немногочисленных охранников и автоматических турелей под потолком. — Впечатляет, не так ли, Марта? — голос Вильгельма Оберштайна был спокоен, почти медитативен. Он стоял на смотровой площадке над цехом, рядом с ним — напряженная фигура Марты Вайнер, что отмечала сегодня совершеннолетие и была премирована данной экскурсией. Его протеже. Его недолговечное но самое совершенное творение. Карие глаза девушки внимательно следили за происходящим внизу, впитывая картину. — Они строят роботов… чтобы заменить людей? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от линии, где заключенный с трудом прикручивал лицевую панель к голове андроида. — Не совсем так, — Оберштайн положил руку ей на плечо. — Они строят роботов, чтобы Освободить людей. Освободить от труда, который унижает и отемняет человеческий дух. Он обвел рукой панораму цеха. — Посмотри на них, — сказал он, указывая на фигуры в робах. — А теперь представь миллионы других, кто сейчас стоит у станка, машет кайлом в шахте, ремонтирует асфальт под палящим солнцем, вывозит нечистоты, сеет и жнет от зари до зари. Разве для этого был создан человек? Его разум, способный постигать Вселенную, его душа, стремящаяся к красоте и гармонии? Нет. Этот монотонный, изнуряющий, часто грязный и опасный труд превращает человека в придаток машины, в рабочий скот. Что по возвращению домой имеет силы думать лишь о том, как набить макаронами живот и посмотреть очередной глупый сериал. Он лишает его времени и сил на то, что действительно важно: на науку, на искусство, на познание себя и мира. На то, чтобы быть Человеком. — Но кто-то же должен это делать? — Вайнер нахмурилась, вспоминая свое голодное детство, когда любая работа казалась благом. — Машины, Марта. Вот эти самые машины, — кивнул Оберштайн на собираемых роботов. — Они будут ремонтировать дороги, работать в шахтах, убирать мусор, пахать поля. Они созданы для этого. Их механическая природа не страдает от монотонности. А человек… человек должен творить. Мыслить. Познавать. Создавать музыку, писать картины, раздвигать границы науки. И, — его голос чуть затвердел, — сражаться. Как ты, а в будущем и лучше. Трудяги подобные тебе действительно незаменимы. — Сражаться? — переспросила Марта. — Да. Есть только один вид физического труда, который не унижает, а поистине облагораживает человеческий дух. Это праведная война. Защита своей чести, своей страны, своих идеалов. Защита того порядка, который позволит другим творить и мыслить. Это усилие воли, преодоление страха, высшее проявление преданности. Война — стихия позволяющая сильным познать все грани своего внутреннего мира. Дарующая вдохновения на шедевры живописи, кинематографа, видеоигровой индустрии. Даже пацифисты не могли бы раскрыть свой потенциал не будь сражений, суть которых они смогли бы отрицать. Этого нельзя доверить машинам. Машина может убивать по приказу, но она не может защищать осознанно, не может жертвовать собой во имя идеи. Это — сугубо человеческая прерогатива. Вот единственная работа для мышц, достойная человека будущего. Марта помолчала, переваривая услышанное. Потом её губы тронула едва заметная, хищная усмешка: — А может, всё проще, господин Оберштайн? Может, вы просто решили отомстить всем этим работягам за то, что сами не смогли бы без посторонней помощи ни гвоздь забить, ни картошку почистить? — она бросила на него быстрый, чуть насмешливый взгляд. Оберштайн на мгновение замер, а затем тихо рассмеялся — сухим, не слишком веселым смехом. — Это называется усвоенный жизненный урок, Марта. Не месть, а рационализация. Знаешь, — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнул отблеск давнего раздражения, — сколько бесценных часов, которые могли быть потрачены на книги, я выбросил впустую на осваивание примитивной стиральной машинки? А на глажку этих дурацких штанов так, чтобы на них не появилось пять стрелок вместо одной? Без этого балласта мой IQ мог бы сейчас быть выше баллов на десять, а мир — на шаг ближе к Единству. Так что да, я глубоко ценю тех, кто избавит меня и таких как я от этой унизительной бытовой суеты. Он снова обернулся к цеху. Марта посмотрела на заключенных внизу. — А что… что будет с ними? Когда роботы их заменят? — она повторила свой вопрос. — Эти люди, Марта, выбрали свой путь, — голос Оберштайна снова стал холодно-отстраненным. — Они выступили против единства, против прогресса. Коммунисты со своей утопией уравниловки и защитой права самых темных невежественных масс оставаться и дальше во тьме, националисты с их пещерными идеями, религиозные фанатики… Они — тормоз на пути человечества. Их труд здесь — временная мера, возможно, их единственный шанс хоть как-то послужить будущему, прежде чем история моими руками отправит их на переработку. В полезные удобрения, например. Когда машины будут готовы, необходимость в их руках отпадет. Как и, возможно, необходимость в них самих. Мы строим мир для тех, кто способен оценить свободу от рабского труда, а не для тех, кто цепляется за свое право копаться в грязи или бесконечно ныть о социальной справедливости в её самом примитивном понимании. Он снова повел её дальше по смотровой площадке, уже без прежнего энтузиазма рассказывая о спецификациях новой модели робота-ассенизатора. Марта слушала, но теперь в его словах о великом будущем освобожденного человечества ей слышался и скрип шестеренок стиральной машины, и шипение плохо настроенного утюга. Урок философии и политики Государства Мёрс продолжался, обретая новые, неожиданные и слегка комичные в своей мрачности оттенки.