Часть 1

Я не помню, с чего началось падение. Кажется, всё рушилось медленно — не взрывом, а шорохом, треском по швам. Сначала исчезла стабильность. Потом — дом. Потом — я сама. Когда отец ушёл... нет, когда он исчез, оставив за собой пустую кухню, разбитые тарелки и неоплаченные счета — я думала, это худшее. Но тогда у меня ещё был клуб. Была она. Юри. Странная, замкнутая, но настоящая. Мы спорили. Мы злились друг на друга. Но я знала, что она рядом. Мы могли просто сидеть и читать. Иногда — молча, но не одиноко. А потом... и она ушла. Сначала сказала, что будет меньше появляться — занята, дела. Потом — вовсе исчезла. Ни писем. Ни книги в шкафчике. Ничего. Кроме одной. Я нашла её случайно. "Портрет Марковы". Она читала его снова и снова, словно в этих страницах был код её души. Я никогда не понимала этой книги. И теперь — сижу с ней на коленях, на том же месте у окна, где она когда-то сидела. Страницы пахнут старыми чернилами и еле уловимым лавандовым запахом, который остался от неё. Я читаю. Медленно, по строкам, надеясь понять, почувствовать её. Забыть себя. Но боль не уходит. Она стучит в грудь каждую ночь, как дождь по подоконнику. Иногда я читаю до утра. Иногда просто держу книгу, прижимая её к себе, как будто она — единственное, что осталось от жизни, где меня кто-то видел. И знаешь что? Это не помогает. Но я продолжаю. Потому что кроме этой книги — у меня ничего не осталось. Иногда я думаю, что если бы я просто исчезла — как Юри, как отец, как всё, что когда-то держало меня на поверхности — мир даже не дрогнул бы. Я пыталась писать. Раньше стихи помогали. Помнишь, как мы читали их в клубе? Я писала про сладости, про смешные глупости. Потому что за этим было легче прятаться. За рифмой, за сахаром. Но теперь строки не рифмуются. Бумага остаётся пустой. Ручка дрожит в пальцах. Я перечитываю книгу снова и снова. Уже наизусть знаю каждый абзац. Но теперь она как зеркало, в котором отражаюсь только я — не Юри, не её голос, не её загадочность, не тепло, которое когда-то было рядом. Просто я. И пустота. Я хожу по улицам, смотрю, как в кафе смеются люди. И чувствую себя призраком. Как будто я где-то за стеклом, наблюдаю за жизнью, к которой больше не принадлежу. Мне хочется кричать. Хочется, чтобы хоть кто-то спросил: "Ты в порядке?" — не из вежливости, а по-настоящему. Но никто не спрашивает. Иногда я сижу у того же окна и воображаю, что Юри входит. Молча. Садится рядом. Протягивает мне другую книгу. И я даже не спрашиваю, где она была. Просто — она рядом. Просто — не одна. Но это не случается. И всё, что у меня есть — это книга, чужая, непрочувствованная, которая уже не греет. Я кладу её обратно на полку. Не потому что боль прошла. А потому что боль стала слишком привычной. И, может быть, это и есть самое страшное — когда боль становится частью тебя. Сегодня было особенно тихо. Даже дождь замолчал. Я проснулась раньше обычного. Комната была серой, будто мир перестал включать краски. Всё лежало там, где я оставила. Книга — на полке. Тетрадь — на столе. И я — где-то посередине, между вчера и никогда. Я надела своё лучшее платье. То самое, которое когда-то выбрала сама, тайком от отца. В нём я чувствовала себя настоящей. Когда-то. Когда ещё умела чувствовать. Открыла окно. Холодный ветер вошёл, как старый знакомый. Я закрыла глаза — представила, будто стою на краю утёса, а внизу — не улица, а море. Волны зовут меня по имени. "Нацуки..." — шепчет ветер. Или мне кажется. На столе я оставила записку. Не стих. Просто несколько слов: > "Я правда старалась. Простите, если не вышло." Книгу Юри я завернула в ткань и положила в ящик — аккуратно, как будто прощаюсь с ней навсегда. Может, кто-нибудь найдёт её. Может, поймёт, как много в ней осталось. Потом я вышла. Тихо, без шагов. Как будто стерла себя из этого мира, чтобы не мешать. Я не знаю, куда иду. Только знаю — назад не вернусь. И, может быть, где-то в другом месте, в другом мире, я смогу снова начать. Без боли. Без книг, которые ранят сильнее, чем лечат. Без тишины, которая громче крика. И если вдруг ты когда-нибудь прочтёшь это… Знай — я была. Пусть даже никто не заметил.