"Ясенька и шуба с первой годовшины" глава 3

Ясенька вскинула голову, как могла — взгляд был тяжёлый, но в нём уже пылал огонь. Та самая шуба?.. Та самая?.. — Шубу… — повторила она медленно, будто пробовала это слово на вкус. — Это которую мне Торин подарил на первую годовщину?.. Торин чуть напрягся, чувствуя, как в ней закипает буря. — С которой мы пережили ту бурю в Горе? Он кивнул, сжав её руку, пытаясь сохранить её спокойствие. — Которую я держала, когда родилась Василиса?! — в голосе Ясеньки нарастала гроза. — Любимая, может, он пошутил… — Пошутил? ПОШУТИЛ?! — она резко приподнялась, застонала от боли, снова упала на подушку, но гнев её уже не отпускал. — Да я в этой шубе через пол-Горы босиком шла! Там была минус двадцать и пурга, а он — шубу продать! Да я его самого продам, с молотка! Торин закашлялся от сдерживаемого смеха, уткнувшись лицом в подушку. — Знаешь что? — продолжала Ясенька, не унимаясь, — я эту шубу когда-то спрятала в сундук, обмотала её лентой с нашей свадьбы, а сверху положила тот камень, что ты мне подарил. Он хотел её продать? Да он, может, и свою бабушку бы продал, если б она в мехах была! — Не бабушку… — послышался голос Лиора за дверью, тихий, но всё же… — …деда, может быть. — Да я слышу тебя, юный коммерсант! Лиор мгновенно испарился из коридора, как будто его там и не было. Даже воздух стал тише. Даже эхо спряталось. Ясенька, тяжело дыша, снова обернулась к Торину. Он смотрел на неё, и глаза его светились — и восхищением, и смехом, и любовью. Он взял её ладони в свои, поцеловал каждую. — Шуба остаётся, — торжественно произнёс он. — И ты в ней будешь блистать ещё много зим, моя несравненная. А Лиор… Лиор пусть себе носки из травы свяжет. — Вот пусть и свяжет, — буркнула Ясенька, но улыбнулась, уткнувшись носом в его шею. — Ты у меня самый-самый. Даже если спина после Таурэль болит так, будто по мне проехался балрог на повозке… — Но ты всё равно прекрасна, — прошептал он. И в тот момент, среди боли, гнева и мехов, Ясенька снова почувствовала себя дома — в его объятиях, в его голосе, в его любви. А шуба, та самая, лежала в сундуке в углу — и согревала даже тогда, когда её никто не носил.