Исповедь ангела

      Монотонный писк приборов, к которым меня подключили, неприятно воздействовал на слух. В нос ударил резкий запах химикатов и медикаментов. Все эти ощущения казались чем-то инородным. Тем, чего не должно быть на Небесах.        «Что это за место? Где я?» — мысли путались и сбивались, ускользая от моего восприятия. Сознание то меркло, утопая в пучине беспросветной темноты, то возвращалось на несколько коротких мгновений, одновременно с этим принося неведомые ранее запахи и звуки. Я слышал где-то рядом тяжелые шаги, и бормотание незнакомых мне голосов. Попытался открыть глаза, да только моё тело не слушалось. Оно налилось предательской слабостью, что для бессмертного создания совершенно неприемлемо. Веки казались не подъёмным грузом. Я не чувствовал ровным счётом ничего: ни рук, ни ног, ни тяжести крыльев. Только гулкий едва ощутимый стук сердца стал единственным звуком, напоминающим мне о том, что я всё ещё жив. Что моё бессмертное существование не прервало Небытие. Как сквозь толщу воды донеслись обрывки чужих голосов:       — Он приходит в себя? — кажется, голос принадлежал женщине.          — Похоже на то. Жизненные показатели соответствуют нормам... Во всяком случае по человеческим меркам.          — Хорошо. Ставь капельницу, — прозвучал жëсткий приказ.         Чьи-то прикосновения я почувствовал в районе руки, а затем тонкая холодная игла вошла под кожу, разгоняя по венам физраствор, но боли не последовало. Это было гораздо хуже, нежели чем если бы я ощутил её в полной мере. Сквозь стук пульса в ушах пробилось собственное сбивчивое дыхание. Слух и сознание понемногу возвращались в онемевшее тело, хоть я знал, что это ненадолго. Не желая упускать шанс, снова попытался вспомнить хоть что-то. Ухватиться за любое мимолётное воспоминание, которое могло подкинуть угасающее сознание. Я напрягся, от чего противный писк неизвестных мне приборов усилился. Голову пронзила вспышка боли. Из глубин памяти всплывали образы далёкого прошлого. Крупицы воспоминаний принимали очертания смутных образов, пытаясь напомнить мне о чëм-то очень важном.         «Авель! Сынок... Ты слышишь меня?!» — этот голос одновременно казался чужим, и в тоже время родным. Сердце в груди учащëнно забилось, будто пытаясь вырваться из плена рëбер.         «Авель. Меня зовут Авель?» — я раз за разом мысленно проговаривал собственное имя, ухватившись за него, как за спасительную соломинку. Но кто же напомнил мне его? Почему этот голос полный боли и отчаяния так будоражит моё сознание, заставляя сердце биться быстрее? Я снова напрягся, сведя брови к переносице. От моих усилий на лбу выступила испарина, писк приборов стал невыносимым. На фоне этого раздались чужие обеспокоенные голоса и звуки возни. Кто-то затянул на моих руках и ногах ремни, полностью обездвижев. Хотя я и без того не смог бы даже пошевелить пальцами, не то чтобы вырваться из плена. Или где бы там я сейчас не находился.        «Эта болезнь... Из-за неё в них угасают силы... », — всплыли в сознании слова матери. Её голос, почти стëртый длительным забвением, отзывался в глубине души приятным теплом. Хотя смутный образ казался размытым. Она обсуждала с кем-то болезнь, что поразила меня в детстве.       «Вот так выбирать из двух детей только одного... Я понимаю, каково вам было принять такое решение. Но хотя бы один из них будет жить», — эта фраза принадлежала чужому мужчине, и мне пришлось напрячься, чтобы вспомнить его. Кажется, это Фауст — демон, к которому приводила нас с братом мама, в надежде, что он поможет излечить недуг. И тут меня осенило, а тело пробрала дрожь. Брат. У меня есть брат Каин! Младший братишка, которого не приняли родители, и любил только я. Воспоминания о нашем детстве, крепкой братской дружбе и школьных буднях понемногу возвращались, собираясь в необходимый пазл.        «Маме тяжело. Она мучается, а Каин для неё как бельмо на глазу... », — я вспомнил о мыслях, что посетили меня в день, когда мама сделала выбор между мной и братом, и попросила демона спасти только мою жизнь. От собственных подлых мыслей по отношению к любимому младшему брату стало невыносимо стыдно. Как я до такого додумался? Как, если обещал всегда быть для него опорой и защитой? Неужели болезнь погрузила меня в состояние сна на неизвестное количество времени, а что же стало с ним? Смерть таки дорвалась до него?... Нет. Я не хочу в это верить. Этого не могло случиться. Я обещал быть рядом, да только в мыслях уже предал и вынес для него приговор... Что в конце концов тогда на меня нашло? Сколько лет минуло с того рокового дня, разделившего наши жизни на до и после?...       Презрение к самому себе, чувство вины перед младшим братом пробудило во мне бурю противоречивых эмоций. Я ощутил внезапный внутренний порыв и неудержимое желание во что бы то ни стало отыскать брата, излить душу и попросить прощения. За собственные мысли, за презрение матери, с каким она всегда смотрела на Каина. Приложив немало усилий, я открыл глаза. По ним тут же резанул ослепительный свет лампы, нависшей над хирургическим столом. Краем глаза я заметил мелькающие рядом с кушеткой силуэты в белых больничных халатах.        — Профессор Донован, ангел очнулся! — послышался возмущённый возглас женщины, стоявшей около столика с хирургическими инструментами.        Шприц с прозрачной жидкостью выпал у неë из рук. Ударившись о кафельный пол, он разлетелся на мелкие осколки. Затрещала рация, и кто-то из научных сотрудников вызвал охрану. Я снова попытался предпринять хоть что-то. Хотелось наконец закончить собственное бездействие, но я оказался заперт в собственном теле, которое напрочь отказалось меня слушаться. Слабость накатила с новой силой, а сознание начало меркнуть, уступая место тягучему сумраку. Отстранëнно наблюдая за тем, как белый потолок начал отдаляться, я успел только сказать охрипшим голосом:        — Каин, брат... Прости меня... — а затем сознание снова померкло, погружая меня в состояние глубокого беспамятства.