І

Ледокол застонал, когда Существо разорвало ледяные цепи, сковывавшие его корпус. Матросы взорвались хриплыми криками радости, а голос капитана Андерсона прорезал полярный ветер: — Вернись! Нам нужно поговорить! Опять разговоры. Сегодня он говорил больше, чем за весь прошедший год. Существо было создано для ледяной пустыни, а не для бесед. Но, возможно, это были последние люди, которых он увидит в течение очень, очень долгого времени. Он остался — лестницу спустили снова. — Ты доказал, что тебе можно доверять, — сказал капитан Андерсон, наполняя два стакана. — И без тебя мы бы не выбрались изо льда. Пойдем с нами. Я скажу, что ты Виктор, если хочешь. Иначе не знаю, доберёмся ли мы вообще домой живыми. — Виктор... Существо попробовало имя на вкус, будто примеряя его. Снежное безмолвие подождет — никуда не денется. Это будет награда или проклятие? Сможет ли он забыть? Сможет ли жить под именем своего создателя и сойти за человека? Жидкое тепло наполнило его хрупким оптимизмом. Он согласился. Команда его боялась, и вскоре он ушёл, унося свой новый секрет. Андерсон сдержал слово: бумаги на имя Виктора Франкенштейна, легенда о нападении белого медведя, объясняющая лоскутную кожу. В шумном порту никто не задавал лишних вопросов. Виктор глушил одиночество алкоголем и тяжёлой работой, мечтая попасть в другую полярную экспедицию — с запасом книг и выпивки на весь путь. Он пытался купить любовь, но большинство женщин отшатывались от его внешности. Осознавая свою силу, он просил, чтобы его привязали, и всё же вызывал в основном страх. Некоторые жалели его, оглаживая шрамы — следы старых страданий. Несколько девушек проявили доброту, другие — любопытство. Но никто не видел его по-настоящему. Никто не понимал. Он перестал пытаться. Теперь он находил собеседников в трактирах и подворотнях — среди тех, кого тоже преследовали свои призраки. В большом портовом городе таких было немало. Однажды на рассвете, после ночи в таверне, он проходил мимо обгоревшего дома, балки которого ещё потрескивали от жара. Из-под завалов доносился тонкий писк. Виктор поднял бревно, словно щепку, и нашёл собаку — среднего размера, непонятной породы, шерсть опалена добела, рёбра проступают сквозь запёкшуюся кровь. Собака посмотрела на него мутными, но не испуганными глазами. Виктор не знал, что такое надежда, но в этом взгляде было что-то похожее. Он отнёс животное к цирюльнику, который заодно лечил раны, и отдал всё, что имел при себе. Тот предупредил, что шансов немного. Но маленькое существо оказалось упрямым. Виктор кормил его с рук, пока оно не поправилось. Это была не красивая и не породистая собака, но она осталась с ним. Как-то он встретил на набережной буддийского монаха, дрожавшего от холода — шафрановые одежды не спасали от ветра. Виктор предложил ему своё съёмное жильё. Перед отплытием монах говорил о перерождении, о том, что души возвращаются снова и снова, чтобы обрести покой. Для Виктора это было доказательством, что у него нет души — он никогда не рождался и не умирал. Монах мягко не согласился: «Возможно, сама неопределённость — это и есть особая благодать. А может, есть нечто ценнее души — продолжение любви». Может ли он надеяться, что Элизабет родится вновь? Даже если им не суждено встретиться, мысль о том, что она может прожить другую жизнь, согревала его. Она будет жить, любить — и, может быть, когда-нибудь снова найдёт его. Он допил стакан виски и посмотрел в зеркало. «Завтра попрошу цирюльника подстричь меня», — решил он. Он наклонился, чтобы погладить собаку, и повязал ей на шею маленький красный бант. — Ну и парочка мы с тобой, — тихо сказал он. И впервые за, казалось, вечность — почти улыбнулся.