Часть 1

От людей больше не пахло хорошим — ни едой, ни теплом, ни желанием, и даже ток их крови под кожей, сладкое биение жизни, как будто отдалился, стал невнятен для неё. Те, кого господин приглашал ещё изредка ко двору, смешные, нелепые, надуто-важные, пытавшиеся с ней — с ней! — говорить о бессмертии (даосы, вспоминает она, господин называл их — даосы) твердили, что она наконец овладела своей природой. Овладела ли? Она повторяла за даосами слова, как пёстрая птица, привезённая купцами в царский зверинец с Запада. Иногда невпопад. Служанки каждое утро убирали ей волосы, унизывали пряди розовым жемчугом и агатами. Кутали в шелка и парчу, вдевали ноги в шитые золотом туфли. Порой она ещё пыталась сбросить их и бродила босой по монументальным, белым, цвета костяного фарфора залам дворца, но нечасто. И всё реже снились поля, пахнущие травами и палой сосновой хвоей, и сладкой родниковой водой, и испуганной мышью с колотящимся сердцем, затаившейся в норе. Что было хорошего там, во внешнем мире? Сталь и огонь, свистки, гонящие добычу под копыта коней, гогот охотников. Бег — стрелой, вытянув хвосты, прижав уши... И клетка, свитая из крови, слов и человеческой воли, та, из которой не вырваться. Здесь, во дворце, лучше. Её чувства теперь приглушены не потому, что ослабели, а потому что она выработала привычку, как монах вырабатывает равнодушие к мясу. (Эти ещё смешнее даосов, так ещё и лысые — господин последний раз изволил гневаться на наставления и прогнал их всех прочь от двора плетьми). Привычка позволяет ей жить с господином счастливо, не тяготясь и не пугая глупых служанок. Господин поговорил с ней по-доброму, объяснил, что ну пять, ну десять девиц ещё можно похоронить в колодцах, выбелить кости и отдать их ювелирам в городе, но если больше — станет очень заметно. Она неглупа, и она поняла. Ради преданности своему благодетелю, ради нынешней безопасной и беспечной жизни можно и потерпеть. Разве не счастлива она, разве не довольна? Если честно ответить самой себе — и счастлива, и довольна. Господин её воистину асур среди людей, и она любима — чего ещё желать? С тех пор, как сын её господина умер, считай, уже и нечего. Некому стало выслеживать её, как добычу, загонять в угол, кричать, тыкать в лицо факелом и мечом. А значит... Она взмахом руки отпускает служанок — уже научилась! — подкрадывается к драгоценной, устланной шелком и гусиным пухом колыбели под тонким, как паутина, пологом. Склоняется, вытянув шею, и тихо урчит. Щенок просыпается, тявкает и скулит в ответ. Она вытаскивает дитя из люльки, прижимает к себе. Служанки и няньки за дверью прячутся по углам, зажимают уши руками. *** Через месяц государь великой Шан-Инь провозгласил Су Дацзи своей новой императрицей.