...

Кто вообще говорит, а главное, кто соглашается с тем, что одиночество — это тишина? Полное враньё. Одиночество — это бесконечный гул в ушах, который никто не может уловить. Как эхо шагов по холодному бетону логова, что кажется слишком велико для одного человека, а уж для одного уродца и подавно. У бога порой такое жестокое чувство юмора. Именно по этой причине Сонар в грусти и печали лежит на своём полуразваленном диване. Доедая чипсы прямо из пачки, он смотрит в потолок, усыпанный сталактитами из облупившейся штукатурки. И думает лишь об одном. О том, что занимает его мысли всегда, когда те не утопают в новых бизнес-планах и махинациях правительственного масштаба. Сонар мечтает о женской груди. О нет, не в контексте любви или страсти. Скорее, это мысли отчаявшегося, почти археологические в своей сосредоточенности на конкретном, утраченном артефакте. Он размышляет о мягкости, о тепле. О той блаженной безмятежности, что обещана, стоит щеке коснуться желанной плоти. Для того, кто в своей лучшей форме слышит каждый шёпот города, но не получает ни единого ласкового слова, эта мысль становится навязчивой идеей и символом всего недосягаемого. Он разочарованно вздыхает. Эхолокационный импульс, выпущенный непроизвольно, отскакивает от стен и возвращается точной картой его убожества: пустой холодильник [ни одной мышки!], пыльные мониторы и стопка неоплаченных счетов, лежащая на клавиатуре, как надгробная плита. Ни денег, ни надежды. — Смотаться в стрип-клуб на выходных было бы неплохо… Сонар размышляет вслух, но сразу отбрасывает мысль в сторону. Пойти туда… чтобы что? Чтобы все девушки в ужасе шарахались от его морды? Или вышвырнули ещё на пороге, приняв за костюмированного маньяка? В прошлый раз спокойно пройти удалось лишь из-за того, что рядом была Малевола… Врождённый «дар» делает Сонара королём в бою и сбивает с ног в жарких дебатах, но гарантирует проигрыш в любой социальной ситуации, требующей хоть каплю нормальности. Да и раз у него нет денег, то вход в клуб заказан. Его чувствительные уши дрогнули. Вспоминается недавняя неудача с Куп, где он, закономерно, опозорился на весь офис. Хотя на что Сонар вообще рассчитывал? Если даже Феномачо бросили, чтобы тот тлел в депрессии на парковках и автострадах, то у него точно нет шансов. Злость, горькая и знакомая, подкатывает к горлу. Ну уж нет, так нельзя. И разве он похож на труса? Если ему не делают предложение, то Сонар сделает его сам. В этом плане его желания почти как бизнес — и тот, кто не способен на риски, никогда не поднимается наверх. Отлично. Значит, решено. Он поднимается с дивана и похрустывает костяшками пальцев, разминая руки как перед хорошим боем. Чтобы найти источник утешения, нужно действовать. И Сонар знает, к кому обратиться в первую очередь. /// Найти Призму — простая задача, она находится в тренировочной зоне. Не то чтобы он сразу туда идёт, но женский туалет, откуда его с пронзительным криком выгоняют, столовая и комната отдыха пусты. Поэтому да, после проверки всех этих помещений найти её оказывается легче лёгкого. Видно, что Призма уже какое-то время тренируется. Она запыхалась, но голограммы мишеней всё ещё бескомпромиссно рассыпаются под градом световых ударов. Девушка двигается с потрясающей грацией, каждое её движение выверено и красиво. Сонар запускает эхолокацию, чтобы получше рассмотреть, и коротко застывает в дверях. Она… совершенство. Хотя, если точнее, исключительно совершенство тела. Потому что стоит ей заговорить — и выражение морды Сонара становится максимально постным, а где-то внутри просыпается стойкое желание свалить на другой конец города и отмокать на сеансе массажа, расслабляясь от стресса. Быть с ней в паре на задании каждый раз превращается в пытку. Обойдя часть зала, Сонар стратегически останавливается вне зоны видимости Призмы, среди готовых к списанию манекенов и прочего хлама. Будучи подверженным неврозу, он опускает свой взгляд на катану без ножен, к лезвию которой любопытно прикасается. И, конечно же, совсем по-тупому ранит палец. Чем он вообще занимается? Чем-то явно бессмысленным, хотя пришёл сюда поболтать. Точнее, сначала болтать, а потом и не только, если правильно ляжет карта. — Эй, Призма, — его голос звучит неразборчиво, просто потому что раненый палец остаётся во рту. Сонар пытается остановить кровь. Вот блять. Она же не подумает ничего странного? Кое-кто та ещё брезгливая стерва. Но, к счастью для него, всё обходится. Призма оборачивается, не выказывая удивления. Её маска скрывает выражение лица, но осанка говорит сама за себя: в ней идеально сочетаются расслабленность и готовность к бою. А ещё крайняя степень звёздной болезни. — Что-то случилось? Если хочешь стрельнуть денег, то говорю сразу: отвали. Я на мели. Да он тоже! И было бы, к слову, неплохо одолжить пару сотен. То отключение света принесло большие потери… Сонар делает шаг вперёд, вытирая пострадавшую руку о ткань брюк. Он чувствовал себя так последний раз в старшей школе, когда понял, что за списанную домашку по математике от девчонок можно получать не только благодарность. Конечно, в прошлом всё привело только к тому, что его тетради перестали брать. Да и пошли они к чёрту. Он не хочет сейчас думать об этом. Сонар собирает уверенность в кулак, поправляя галстук. — Нет, я не за этим. То есть — да. Но не за деньгами. Я хочу поговорить, деловое предложение. — А? Ну ладно, давай, — Призма чуть фыркает: — Только недолго. Моё время дорого, а ты, подозреваю, не потянешь. Сонар незаметно сглатывает. Слова в голове мечутся, а заранее придуманные фразы расплываются, подобно кругам на воде. Он же не может просто сказать: эй, можно подержаться за твои сиськи? Точно нет. Хотя он действительно мог. Сонар кричит об этом при любом удобном моменте, только процент успеха неизменно остаётся около нуля. Поэтому сейчас надо сыграть грёбаного джентльмена. Вчера весь вечер он провёл на Нетфликсе, погрязнув в контенте. Хрустящие тараканы исчезали из миски ужасающе быстро, когда Сонар исследовал по популярным сериалам все возможные выигрышные комбинации, приводящие к тому, чтобы женщина падала в объятья. Он уже может написать диссертацию на эту тему. Но сейчас требуется применить знания в деле. — Видишь ли… Ты знаешь, какая наша жизнь. Опасная и невероятно холодная, — Сонар делает несколько пробных шагов вперёд. — И чтобы скрасить её, иногда нужна точка опоры. Твёрдая, но достаточно мягкая, чтобы отдохнуть от этого всего. Призма наклоняет вбок голову, задумчиво поджав губы. Мыслительный процесс почти наяву слышен. Когда они пару раз играли в квиз, то она каждый раз стабильно оказывалась в самом низу таблицы. Чего он вообще ждёт? Однако спустя пару секунд её озаряет понимание. — Тебе кто-нибудь говорил, что так выражаются только придурки? Но да, я понимаю тебя. — Действительно? — Конечно. Ты про новые амортизаторы для кресла в комнате отдыха? Я давно заметила, что оно просело. Хочешь на них скинуться? — Нет! Это было не про амортизаторы! — он почти взвывает. — Я о чём-то более органическом. Пытаясь придерживаться тактики, Сонар делает ещё пару шагов и, будто невзначай приобнимая её, кладёт руку на плечо. Как говорит персонаж любимого сериала, на которого он бесконечно равняется: «Объятья — это публичный секс в одежде». Но, видимо, только не с Призмой. Она в недоумении хмурит лицо, сомнительно косясь на его руку. — Так ты хочешь перейти на матчу вместо кофе? Сонар шумно выдыхает. Бесполезно. Намёки проходят буквально мимо неё. — Нет, и не про кофе тоже, — находясь на грани отчаяния, гибрид закатывает свои полуслепые глаза. Он собирается пойти ва-банк. — Я всего лишь говорю о человеческом тепле. И о си… женской груди, которой мне так не хватает. Повисает тяжёлая тишина. Это неловко. Голограммы замирают и растворяются, оставляя после себя зловещий след в воздухе, не предвещающий ничего хорошего. Медленно, очень неспешно Призма отбрасывает его ладонь со своего плеча. — Позволь мне уточнить, — её голос становится гладким, как лезвие катаны, которая недавно нанесла ему травму. — Ты, с головой, которая пугает детей и мелких животных, подошёл ко мне, настоящей диве, чтобы попросить прижаться к моей груди? Прижаться? Там и слова не было про прижаться. — Всё прозвучало совсем не так! — Сонар отчаянно мотает головой. — Возможно, я хотел прикоснуться? Аккуратно. Или посмотреть и убедиться, что они вообще существуют… Договорить он так и не успевает. Мир, окружающий его, резко переворачивается, а боль в спине и лопатках прожигает до груди, заставляя непроизвольно закашляться. И, когда приступ проходит, Сонару только остаётся меланхолично ловить ртом завихрения пыли, что кружатся в воздухе. Призма победно возвышается над ним; бросок у неё вышел что надо. Это что, что-то из рестлинга? — Отдохни, малыш, — она показательно достаёт айкос и делает затяжку. — Если ты ещё раз заикнёшься о подобном, я использую твои уши как подставки для своих дисков. Усёк? Унижение ранит глубоко, заставляя страдать не только самолюбие. Он хочет напомнить, что она пока не выпустила свой альбом — и у неё нет дисков, которые можно ставить на его уши! — но под конец передумывает. А потом Призма и вовсе уходит. Сонар же продолжает какое-то время лежать, размышляя о своей жизни, которая сейчас не приносит ему радости. Даже когда слышится щелчок двери, он не шевелится, пытаясь слиться с поверхностью. Хотя не узнать шаги Малеволы невозможно. — Ты решил протереть костюмом пол? Твой новый стиль, что, гранж? Она чуть наклоняется, демонстрируя свою обворожительную улыбку. Как богиня, сошедшая с глянца старых ретро-плакатов — демоница, стоящая прямо над ним, поистине прекрасна. А затем, всё так же божественно и без лишних слов, она протягивает ему свой гибкий хвост, и, учитывая произошедшее, Сонар чувствует себя недостойным помощи. Он на мгновение колеблется, но всё же берётся за него. Кожа под пальцами горячая. Это простое прикосновение, как ни стыдно, чуть возвращает его к жизни. — Спасибо, — бормочет он. — Не за что. В следующий раз попробуй лечь на диван, — говорит Малевола, помогая ему привести себя в порядок. Он кивает, не в силах ответить. И до конца дня Сонар, как ни странно, не думает больше ни о чём. /// Признаться, вчерашний уход из тренировочной зоны выглядел не слишком круто. Сонар в какой-то мере чувствовал себя солдатом, подстреленным на поле боя, где Малевола — его личный лейтенант, вытаскивающий на себе раненого подчинённого. Рядом с ней он привык видеть себя исключительно победителем, но ситуация вышла слишком однозначной, чтобы притворяться. Ему надрали задницу, и это факт; позор пылает на щеках, хоть под шерстью и не виден. Ну и что с того? Он пострадал не физически, что ещё хуже. Хотя это только подталкивает Сонара к мысли, что пора разрабатывать стратегию с другой стороны. Если тщательно подготовленные планы провалились, значит, лучше довериться инстинктам. По этой причине он сегодня спит хорошо. А вот соседи, возможно, нет — пока во сне он слушает лекцию по НЛП от гениального Уильяма Вандерстенка, купленную за двести долларов, что были священно изъяты с личного криптосчёта. Тот долгое время являлся неприкосновенным. Это тяжёлый удар по его плану «миллионер за три года», которому Сонар соответствует только наличием дорогого костюма. Но ради того, чтобы прикоснуться к вожделенным сиськам, он идёт на жертвы. Однако отчаянье рискованный советчик. Оно шепчет ему, что у Призмы просто слишком поднята планка [причём незаслуженно]. Нужен кто-то… проще. Кто-то, кто понимает хаос. Его взгляд, сам того не сознавая, обращается к несанкционированной курилке, где можно найти Невидиву. Ему всего лишь необходимо по-тихому пройти туда, и не вызвать подозрения Малеволы, которая после прошлой выходки тщательней следит за ним, как за непослушным ребёнком. Но разве он такой? Сонар абсолютный псих, в нём нет ничего инфантильного. — Я не знаю, что точно вчера произошло. Призма пнула торговый автомат, когда я её об этом спросила, — говорит демоница, и глубокий голос резонирует от стен. — Но я не дам тебе попасть в ситуацию, когда все, кроме меня, отказываются выходить с тобой в паре. Поэтому, без обид, Вик. — Да-да. Я всё понял. Он закатывает глаза, но прилежно слушает нравоучения, такие нетипичные для неё. Похоже, его подруга настроена серьёзно, чтобы подольше задержаться в этом месте. С ним. Только Сонар не думает, что его попытки флирта приведут к какой-то катастрофе. Или преждевременной смерти. Поэтому, стоит Малеволе потерять бдительность, удаётся наконец незаметно ускользнуть; и он находит Невидиву именно там, где предполагал. Прислонившись к стене, она копается в телефоне, совершенно безнадёжно, по его мнению, проводя свой перерыв. Из динамиков раздаются какие-то странные звуки, которые неприятно бьют по ушам. Это не к добру. Но Сонар пропускает знак. Ядовитый дымок вырывается сквозь накрашенные губы Невидивы, и с них опасно свисает сигарета. Заметив Сонара, она вопросительно поднимает бровь: — А ты не похож на умирающего. Слышала, Призма вчера тебя уложила на лопатки. Он печально вздыхает. Тоже так себе начало, если подумать. — И много ты слышала? — Так, без особых подробностей. Но всегда интересно, когда чьё-то самолюбие топчут с таким треском. В её тоне не присутствует злоба, только одна насмешка и язвительность. И всего-навсего желание посплетничать, которое ему знакомо. Это обезнадёживает Сонара на более продуктивный диалог. — Она просто не поняла сути того, чего я хотел, — начинает он, стараясь настроить контакт, глядя глаза в глаза. — Правда, что ли? — Ага. Призма мыслит слишком прямолинейно, но ты явно другая, — в воздухе отчётливо витает запах смолы и табака, когда гибрид приближается к Невидиве. — Ты чувствуешь вещи. И понимаешь, что иногда нужен не бой, а пристанище. Это должно быть неплохое вступление, верно? Сонар на все двести долларов запрограммирован на успех, неудача исключена. Девушка заинтересованно взглядывает на него. Она выключает телефон и, убирая его в карман джинс, перехватывает тлеющую сигарету рукой. — Ого, ничего себе, — протягивает Невидива. — Ну продолжай, деловой парень. Расписывай. Какое пристанище ты ищешь? Какое? Ну, как минимум горячее и упругое, и желательно в количестве двух экземпляров, но можно и больше. Сонар не слишком привередлив в расовых и видовых особенностях, если говорить честно. Кажется, что чуть ссутуленные плечи расправляются, подобно крыльям, прямо как когда он летает над городом. И сейчас перед ним тоже шанс. Не образный, а самый что ни на есть настоящий; он видит его перед собой, чувствует носом. И поэтому подчистую выкладывает всё, что внутри накопилось. — Понимаешь ли, наш мир — это сплошной бетон и сталь, — Сонара снова несёт в странные дебри, но его не остановить. — Все вокруг твёрдое, колючее и невероятно холодное. А ведь остались ещё под покровом ночи вещи, что умиротворяют. Прямо как… подушки. — Это ребус? Прикалываешься? — Нет, я совершенно серьёзен. — Ладно, хорошо. Только потом вали ебать мозги кому-то другому. Ты хочешь махнуть дневные смены на ночные? Брось, новичкам их не отдадут, — она смахивает скопившийся пепел. — Я не стану поддерживать твои звериные замашки. — Да я не об этом! — Ты же в курсе, что не все из нас даже школу закончили? Девушка непонимающе склоняет голову, и Сонар только вздыхает. Его настигает дежавю. — Окей. Это просто метафора, я говорю только про покой. Да, вроде как про него? — одновременно уверенный и сомневающийся в словах, он делает шаг вперёд, в экспрессии ударяя ладонью о грудь. — Такой, где хочется уткнуться во что-то мягкое и забыться. Хотя бы на пять минут. Он умолкает, под конец запыхавшись от собственных слов. Если не это момент его триумфа, истинный и неповторимый, то тогда что? Кажется, что Невидива тоже потрясена, в глазах застывает прозрение. Её рот чуть приоткрывается в благоговейном трепете, а затем… а затем она смеётся. Смех оказывается далеко не задорным, а резким и сухим, переходящим в истеричный хохот. — О, боже мой, я поняла! — выдыхает она, одной рукой вытирая слёзы с глаз, а другой схватившись за живот. — Серьёзно? Если ты тоже самое затирал Призме… и «уткнуться»? В что, позволь спросить? В невидимые сисечки? Ты что, будешь ловить их радаром? Чёрт, это так… ахах… В первые мгновения поток её шуток не остановить. Однако через секунду лицо теряет признаки веселья, и Невидива только усмехается. После чего, показательно щёлкнув пальцами, исчезает. Она выполняет свой главный трюк, и даже эхолокация даёт сбои, когда Сонар пытается уловить её в таком виде. Девушка больше похожа на пятно, от которого всё отражается. Это воистину становится проблемой. Но, эй, у него же есть руки… Хотя, конечно, вряд ли до этого дойдёт. Сонар стоит, как идиот, чувствуя, как его достоинство окончательно испаряется, подхваченное ироничной реакцией Невидивы. — Э-э… так это значит «нет»? Или это «нет», которое означает «да»? — У тебя никакой фантазии, Сонар. Конечно, нет, — её голос доносится со стороны выхода. — Я просто подумал, это будет как помощь, знаешь? Чистая взаимовыручка между коллегами. — Вот в этом и проблема, — она полностью проявляется, облокотившись о косяк. — Ты слишком много думаешь. Иди, найди себе подушку, как сам и говорил. Моё пристанище закрыто для посетителей. Особенно таких отчаянных! Невидива тушит догоревшую сигарету о край мусорки, и, развернувшись, машет ему на прощанье; дверь с грохотом закрывается. Оставшись в одиночестве, гибрид по привычке расслабляет галстук — это вторая попытка, а ещё второе фиаско. Почему-то более позорное, чем вчерашнее, хотя его и не впечатали в пол. Кажется, что судьба ведёт с ним затянувшуюся партию в «угадай, где дно», и, что хуже всего, он каждый раз угадывает правильно. Сонару остаётся только надеяться, что однажды его сознание будет жить в чипе, пока все остальные продолжат гнить в земле. И больше не потребуется решать никакие дилеммы. /// Следующее, что помнит Сонар утром — это то, как он просыпается на полу. Непонятно только, почему он вообще туда скатился. Это произошло то ли ещё вечером, то ли глубокой ночью, когда стены его квартиры начали казаться слишком близкими и пустыми. Он лежит на спине, в смятой одежде, и потолок нависает над ним подобно монолитной плите, готовой опуститься и раздавить. В носу чуть першит, под глазами сухая стянутость. Он проводит пальцами по лицу, после чего видит на их подушечках тонкую белёсую пыль. Пакет с конфискованным порошком лежит развороченный на тумбочке, будто издевается. Кажется, Сонар был настолько уставший, что, придя домой, случайно споткнулся и упал… прямо мордой в кокаин. А потом вдохнул разок, и затем другой, для верности. Естественно, тоже совершенно случайно. Он закрывает глаза рукой. Поднявшись, заставляет себя собрать все силы: умыться и одеться, после чего привести в порядок уши [они, кстати, ужасно реагируют на стресс]. Сегодня Сонар просто придёт на работу. Спокойно и уравновешенно, как взрослый профессионал. — Блестяще, — бормочет он, перед выходом глядя на своё убитое отражение в экране выключенного телевизора. Но стоит Сонару показаться в офисе, в замутнённом сознании то и дело возникают определённые картины. Например, ему видится, что все наблюдают исключительно за ним, несмотря на приличные попытки сыграть в нормальность. Поэтому, с наступлением перерыва, он вжимает голову в плечи и почти бегом рвётся к любимой кофемашине. Кофе. Ему нужен кофе. Горячий, чёрный и невероятно горький. Чтобы прожечь эту дрянь в венах и вернуть хоть каплю самообладания. Так, чересчур громко гремя чашками, он не сразу замечает, когда к кухне подходит Фламбе. Сонар скорее чувствует его приближение по лёгкой поступи и запаху палёного, смешанному с каким-то отстойным одеколоном. Он мысленно закатывает глаза. — Ну привет, мышиный Казанова, — бывший поджигатель прислоняется к дверце холодильника, скрестив руки на груди. На его лице играет привычная ухмылка. — Видок у тебя своеобразный. Вчерашние подвиги, да? И позавчерашние, тоже. Сонар не оборачивается. Его пальцы дрожат, и каждый нерв оголён. Что этот вечно горящий ублюдок тут забыл? Он всё знает? Конечно, наверняка знает. Они все явно шепчутся об этом за его спиной или переписываются в чатах, в которые он не приглашён. — Не пойдёшь к чёрту, Фламбе? — просит он, пытаясь трясущейся рукой насыпать на глаз зёрна в кофемолку. — Неа. Я же просто пришёл проявить участие. Смотрю, а ты какой-то дёрганный и напряжённый. Тебе расслабиться не надо? Расслабиться, расслабиться… Слова звучат в его воспалённом мозгу с абсолютно иным, извращённым смыслом. «Расслабиться»? Это явно намёк. Прозрачный, как тот самый пакетик на его тумбочке. Фламбе что, предлагает ему…? Нет. Этого не может быть. Сонар медленно поворачивается к нему. Его огромные уши напрягаются, когда взгляд упирается в полуголую грудь поджигателя, выставленную на всеобщее обозрение. Мускулистую, но несомненно плоскую. — Что ты имеешь в виду? — Да ничего, — Фламбе разводит руками. — Знаешь ведь, есть разные способы снять напряжение. Ты же умный, понимаешь? И может, у тебя, кстати, что-то осталось… Мужчина ещё продолжает говорить, но Сонар его уже не слушает. Потому что, вот оно. Это же самый настоящий код. Он не просто издевается над его неудачами. Он… он подкатывает? Какой кошмар. Сквозь наркотический туман и паранойю в голове вспыхивает искра давно забытой гордости. Сонар не такой уж простак, чтобы не распознать такой очевидный флирт. Тем более он уже давно подозревал, что Фламбе педик. Кто-нибудь вообще видел, как тот вился вокруг их диспетчера? Бедный Робби-Бобби. Он уверен, что в его системе координат двое мужчин не совмещаются в одной плоскости, особенно, если та горизонтальная. — Фламбе, я не тупой, — заявляет Сонар, выпрямляясь во весь свой внушительный рост, которого не хватает, чтобы явно доминировать. — Брось, мужик. Я учился в Гарварде и разбираюсь во всём, в том числе в намёках. Так что оставь свои игры. Я не заинтересован. И точно никогда не будет. Сиськи и кокаин — вот два столпа, на которых держится его империя. Ухмылка на лице Фламбе замирает, потом медленно сползает. — Ты о чём вообще? Я намекаю? Я намекаю?! — он фыркает и поднимает очки наверх, внимательней приглядываясь к гибриду. — У тебя что, бешенство? С какой стати я буду это делать?! Сонар резко перебивает его, демонстративно выставляя руку между ними. — Не нужно притворяться. Я не интересуюсь, понял? Только женщины, у тебя никаких шансов. Ищи себе кого-то другого для опытов. Затем он забирает свой свежеприготовленный кофе и гордо проходит по коридору, оставляя Фламбе в одиночестве. Сзади доносится взрыв возмущения; пахнет гарью и противно тлеющим пластиком. Тот орёт ему в спину: — Опытов? Да я у тебя дури хотел стрельнуть, сука, а не в постель зат— Но сознание Сонара больше не занимают его оправдания. Он поворачивает за угол, отсекая крики, чтобы сразу же нос к носу столкнуться с Малеволой, которая прямо перед ним выходит из портала. От неожиданности Сонар кричит, и жидкость опасно вибрирует в его стаканчике. Хорошо, что тот из картона, иначе разлетелся бы на осколки. Демоница кидает на него взгляд, после чего прислушивается к обстановке. Нахмурившись, она спрашивает: — Мне кажется, или прямо сейчас Фламбе проклинает тебя? И весьма неплохо. Будь у него нужные предметы, то ты бы уже истекал кровью. Сонар делает обжигающий глоток. — Плевать. Он просто фрик. Я отшил его, и это обернулось трагедией. — В смысле отшил? — Самом прямом… хотя, не бери в голову, — он обходит шокированную Малеволу по кругу, направляясь к выходу. — Пора работать, перерыв заканчивается. Нужно показать всем этим ублюдкам, что со мной не следует связываться. Звучит как его типичная бравада, но если честно, ему всё равно. Чувствуя, как глаза подруги вопрошающе смотрят вслед, Сонар думает лишь об одном — неужели он сильно многого хочет? Всего лишь немного сисек и тепла. Возможно, ему следовало спросить совета у своих друзей, но жаль, что прямо сейчас они недоступны. Летучие мыши под мостом не просыпаются так рано. /// Наверно, именно так и выглядит начало конца. В любом случае, входить в завтрашний день Сонару слишком болезненно, поэтому он решает этого не делать. Ещё утром со всей жалостью, которая скопилась в нём, гибрид грустно кашляет в трубку, пока рассказывает Роберту, что не может из-за болезни прийти на работу. Тот ему искренне сочувствует, что становится как-то неловко. Хотя по-настоящему неловко, когда он в любопытстве нажимает на кнопку рации в начале смены, оставаясь в скрытом режиме, и получает порцию смеха Невидивы и Призмы, которые строят нелепые теории его отсутствия, Фламбе ругается на родном языке, а Роберт пытается призвать всех к порядку. Сонар быстро покидает эфир. После чего, не делая абсолютно ничего, лежит в темноте на кровати несколько часов. Хотелось бы сказать, что и в тишине тоже, но эхолокация, его проклятый дар, приносит далёкие обрывки разговоров. Весь этот муравейник, который он называет своим домом, живёт своей жизнью, а он в нём чужой. Изгой; несуразное пугало, которым, как говорила Призма, действительно можно пугать детей. Хотя возможность появиться где угодно и когда угодно — вот что поистине пугающее. Но Сонар даже не шевелится, когда под вечер чует запах открытого портала, а затем дверь комнаты со скрипом отворяется. В проёме, ожидаемо, возникает высокая и мощная фигура Малеволы. В полумраке её алая кожа и тёмные волосы словно светятся. — Стоило тебе не выйти на работу, Фламбе сразу всем всё растрепал, — без приветствий произносит она. Низкий грудной голос вклинивается прямиком в его мысли, — а потом и Невидива. И Призма тоже. — Ну конечно, так и было, — хрипит Сонар, совсем не глядя на неё. Он только сильнее откидывается на подушки, положив тыльную сторону ладони на лоб. Это чертовски похоже на позу умирающей средневековой девицы, что только подтверждает старые подозрения, что его предки были аристократами с большим состоянием. Демоница складывает руки на груди. — Я не знаю, о чём ты сейчас подумал. Но они просто сказали, что ты был немного не в себе, — задумавшись, Малевола откидывает назад выбившуюся прядь волос, — правда, через ругань Фламбе и смех Дивы было сложно добраться до сути. — Да? А я думал, что все чётко и ясно сообщили, какой я озабоченный урод. Уголок её губ дёргается. Малевола в этот миг подходит ближе, чтобы следом присесть на корточки перед его кроватью. Сотканные из света глаза изучают совсем без осуждения. — Хотя ты и дал повод… но никто взаправду так не считает. Сонар приподнимается на локте и наконец встречается взглядом с подругой. В её чертах лица нет насмешки, а есть привычная теплота и серьёзность, с которыми она всегда относится к нему. — Да ладно, я слышал всё по рации. Я получил по заслугам, и теперь вся команда обсуждает мои провалы за спиной. Ты смотришь на меня? Кто по собственной воле захочет прикоснуться к этому? — он выразительно тычет пальцем в свою морду. Она молчит, словно обдумывая его вопрос как сложную философскую проблему. — Мир вообще полон уродов. И большинство из них — под масками из плоти и крови. Твоя маска всего лишь честнее многих. Выпрямляясь, к его удивлению, Малевола начинает стягивать лямку майки с плеча. Его сердце бешено колотится. Неужели…? — Что ты делаешь? — Я предлагаю тебе утешение, — отвечает демоница без какого-либо смущения. — Чисто по-дружески. Белый топ с мягким шорохом падает на пол. Она скидывает его, оставаясь в одних шортах. Её грудь, тёмная и полная, воистину прекрасная, оказывается целиком обнажена перед ним в полумраке комнаты. Сонар замирает, не в силах поверить. Это не жест соблазнения; в ней нет ни капли стыда или кокетства. Это акт милосердия. Малевола предстаёт пред ним словно Мария Магдалина, спасающая Христа. Что иронично при её демонической сущности и его звериной морде. — Так ты собираешься двигаться с места? — спрашивает она. — Иди, ты же этого хотел. Сонару приходится моргнуть несколько раз, чтобы поверить в реальность. Почти не сознавая, что делает, он поднимается с кровати и зеркально опускается перед ней на колени. Малевола велика для него даже в подобной позе, и в этом положении его голова находится почти на одном уровне с её грудью. Замирая на секунду, Сонар боится, что всё это сон и он неправильно понял ситуацию. — Давай же, — голос звучит мягче. Наконец наклоняясь, Сонар прикасается щекой к её коже, вжимаясь в грудь. Та обжигающе горячая, как металл, но под ней чувствуется живое биение сердца. Прижавшись посильнее, он тонет в мягкости, которую так отчаянно искал. Сонар зажмуривается, и все унижения, вся злость, как и весь стыд — всё это начинает медленно таять, растворяясь в их молчаливом контакте. Знание, сколько прошло времени, отсутствует. Это минута? Или час? Он ощущает, как собственное тело, вечно напряжённое, становится полностью бескостным. Одна из её рук медленно поднимается и ложится на его голову, проходясь лёгкими движениями по шерсти. Малевола нежно гладит его, а потом замирает, просто положив свою тяжёлую ладонь ему на затылок. Из горла гибрида вырывается довольный звук. — Спасибо, — выдыхает он после. — Боже, Мэл, ты не представляешь, как это для меня важно. — Ты говоришь об этом на каждом углу. Так что более чем представляю, — хмыкнув, она тихо отвечает. — Иногда всем нужно пристанище. Даже монстрам. Сонар, всё ещё не отрываясь от груди Малеволы, вскидывает голову. — Иногда? Иногда — это каждый день? Или по четвергам? Мы можем составить договор? Уперевшись ладонью в его щёку, демоница делает попытку шутливо оттолкнуть своего друга. — Ты порой такой идиот, — в противовес своим словам, девушка тепло улыбается. — Но да, мы можем подумать над графиком. Пусть та не говорит чего-то конкретного или даёт обещания, но Сонару оказывается этого вполне достаточно. Тем более что его сейчас всё-таки не прогоняют. А большего и не нужно. Он так и дремлет, стоя совершенно неудобно на коленях, прижавшись, пока Малевола неподвижно сидит, охраняя его покой. Она единственный свидетель его великого, жалкого и по-своему прекрасного поражения. Которое, как ни странно, обернулось для него победой.