Часть 1

Утро наступило, как пощёчина. Небо было серым, но не грозовым — скорее, выдохшимся. Я вылез из угла, где прятался ночью, будто крыса из щели, и тут же пожалел: мир снова был таким, каким я его помнил — гнилым, ледяным и прожорливо-живым. Обычно в этом аду царило голодное молчание. Лишь изредка — короткие, еле слышные фразы, которыми перебрасывались тщедушные дети, тела которых напоминали трупы, высохшие под палящим солнцем. Слава богу, пахли они не так же… хотя это ещё не поздно исправить. Несмотря на темные мысли, сквозь веки неумолимо пытался пробиться солнечный свет, лившийся из окна. Пора встречать очередной отвратительный день. Открыв глаза, я увидел знакомую, облезлую комнатушку. На полу — небрежно брошенные тонкие матрасы. Подобие кровати. У воспитателей, конечно, другое дело — у них настоящая, на ножках, с железным каркасом и матрасом. Грязным, но хотя бы не таким жалким, как у нас. Пару недель назад я нашёл один такой каркас — можно было качаться на нём вверх-вниз, как на качелях. А ещё — с него открывался красивый вид на небо… Правда, потом пришёл бомж и выгнал меня, улёгся на мою находку. Жалкое существо. На нём почти не было одежды — только рваные тряпки, пропитанные грязью, экскрементами и кровью. Пахло им за версту. Я бы, может, и учуял, если бы не был так увлечён новой игрушкой. Хотя… чем я лучше его? Во многом мы даже похожи. Я сел. Огляделся. Будто впервые всё вижу. Я не должен был родиться здесь. Я должен носить смокинги, играть на фортепиано, участвовать в светских приёмах. А вместо этого — сижу в нищенском детдоме, где даже воспитателям плевать на твоё существование. Ненавижу. Я запрокинул голову. Потёртые, когда-то белые стены с трещинами и пятнами плесени безмолвно взирали на меня свысока. Будто они — выше. Будто им позволено презирать. Ненавижу вас. Я встал. «Зачем я встал?» Сел обратно. Зачем я иду куда-то каждый день? Зачем просыпаюсь? Зачем ложусь спать? Я не знаю. И на такие вопросы не ответишь обычными действиями. Я бы хотел смысл. Хоть какой-то. Но, похоже, для отбросов вроде нас смысл — не предусмотрен. В животе заурчало. Время завтрака. Надо было встать раньше, пока жижу не расхватали. Я не знаю, зачем живу. Но умирать пока не собираюсь. Собравшись, я вышел на улицу. Искать хоть что-то съестное. Может, найти дерево, содрать корку. Минут через сорок нахожу кое-какое дерево. Да уж… выбирать не приходится. Сижу. Ем. На другом конце улицы женщина с младенцем на руках падает. Слишком слаба, чтобы пошевелиться. Ребёнок даже не плачет. Я не помогаю им. А чем бы смог? Я не знаю, сколько мне лет. Люди в форме не отвечают на вопросы — если ты не с их стороны стены. Им плевать, сколько тебе. Главное — чтобы ты слушался. Не плакал. Не сбегал. Когда-то меня звали кем-то. Теперь имени нет. Только клички от тех, кто ещё не сдох. В этом городе выживают не те, кто остаётся сильным. А те, кто научился гнить медленно. Я не мог помочь. И не стал бы. Тот, кто рождён ползать, летать не станет. Как и я помогать кому то. Я просто смотрел. Как ветер таскает волосы женщины. Как запах смерти стелется по улице. Смотрел — зачарованный. Каждый раз — как в первый. Каждый раз — будто последнее предупреждение - Перед глазами вспыхивает: идут старшие. Прячусь. Вижу, как они избивают моего соседа. Мы не были близки. Но если спишь рядом с кем-то каждую ночь — ты всё равно сближаешься. Я смотрел. Не мог оторвать взгляд. В его глазах стоял страх. Потом — страх исчез, его взгляд потерял какой либо намек на жизнь. Из его тела вытекала кровь. А вместе с кровью и жизнь. … Постепенно темнело. В темноте ничего не видно, и это становится слабостью. Пугливо оглянувшись, я как будто отрезвел и побежал к «дому». Я растворился в стенах, став их частью, частью этого здания, пропитанного грехами. Матрас подо мной не согревал, лишь напоминал, в каком аду я существую. Лежал, лежал неподвижно, и думал о той женщине, о старших, о смертях, которые я видел. Закрывая глаза, перед моим внутренним взором вспыхнула девочка. Мы пересекались на завтраке, когда разбредались по комнатам. Она была белокурая, волосы — молочно-бежевый, как звезды на ночном небе. Среди брюнетов и брюнеток в детдоме она выделялась, как чуждое существо. Её ногти были ломаными, как и пальцы, иссохшие от голода, кожа натягивалась на её хрупкий скелет, как если бы в ней не было ничего, кроме костей. Когда у меня появился нож, найденный среди осенней листвы, я отрезал ей корку сосны. Она взяла её дрожащими руками, и мы сидели на земле, болтая, медленно поглощая эти жалкие остатки пищи. Старшие постоянно приставали к ней, но я не ожидал, что они могут… Точнее, подозревал, но не верил. Наверное, я мог бы ей помочь, но не помог. Они потащили её, её крики эхом разносились по всему зданию, но никто ничего не сделал. Она пыталась удержаться, взгляд полный мольбы, но все отворачивались. Я не мог уснуть. Сидел у двери, прислонившись, выжидая, надеясь увидеть её. Устал ждать, встал и пошёл искать. Нашёл её в туалете. Без шорт. Кровь вокруг. Она плакала. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что произошло. Я убежал. Быстро, как мог. ——— Новый день. Богатые люди радуются, а я бегу на завтрак. Впихиваю в себя эту тошнотворную жижу. Уже тошнит от неё, но голод сильнее. Бегу на улицу. Даже не понимаю зачем. Весь ночь мне снились кошмары. Всё это о ней. И мне содрогается тело. От холода ли? От омерзения? Я брёл вслепую, будто инерция вместо мыслей. В голове — гудение. Внутри — пусто. Каждый шаг отдавался в сломанных ребрах, каждый вдох резал лёгкие, но я шёл. Куда? Сам не знал. Потом — вспомнил. Дом. Старый, полуразваленный. Лестница скрипела, как умирающий зверь. Стекла в окнах не отражали свет, только поглощали пыль. Он приходил сюда часто. Сидел у проломленной стены, смотрел на небо, ел корку хлеба, слушал, как рушатся чужие жизни. Это было его убежище. По крайней мере, когда-то. Я побежал. Ноги болели, дыхание сбивалось, но он бежал. Потому что в этом гниющем мире у него не было ничего, кроме этих стен и выцветших обоев. Я добежал. Дом стоял. Такой же как и всегда. Величественный и большой. Готовый защитить его от внешних ужасов. А рядом барьер. Элита сбежала первой. Необязательно было даже смотреть новости — по пустым особнякам, по брошенным с витринами бутикам, по тому, как на улицах вдруг стало слишком много тех, кто раньше даже на свет не показывался. Они уехали. Спешно. Громко. С фальшивыми речами, обещаниями, охраной. А потом — тишина. Барьер вырос, как стенка аквариума. Прозрачный, но непробиваемый. Никаких объяснений. Никаких ответов. Только холодное молчание и редкие пролёты дронов. Они смотрят на нас через камеры, как на зверей в клетке. «Карантин», — бросили они, когда кто-то из журналистов всё ещё пытался что-то вытащить. Но в голосе не было тревоги. Только отвращение. Правда в том, что они знали. Они знали, что натворили. Знали, что за ними придут. И просто спрятались. Как крысы. За стеклом, под охраной, подальше от созданий, которых сами же и выпустили на волю. Нам они оставили тварей, голод и вонь. Сами же — пьют вино, смотрят спектакли, жуют мясо. И делают вид, что мы — просто ошибка в системе. Глюк. Баг. Нечто, что не жалко потерять. Прошёл мимо стен, провёл рукой по деревянным доскам. В его мыслях был образ не беженца, а храброго героя, который помог бы ей. Который… Хватит. Окружавшие стены вмиг перестали казаться родными, будто у них был свой, тайный заговор против него. Он вышел, как если бы его выкинули наружу — не человек, а сломанная вещь. Шаг за шагом, без плана. Только желание не оставаться там, где пахло железом, грязью и… чем-то, что невозможно отмыть. Никогда. Солнце било по лицу, как пощечина. Воздух был густым и пыльным, как зола от чего-то, когда-то важного. Ноги шатались. Тени от разрушенных зданий ползли по земле, как чуждые пальцы. Мимо пролетали стены с выцветшими граффити, выбитые окна, в которых всё ещё казалось, что кто-то наблюдает. Один двор был усеян обглоданными костями курицы. Здесь когда-то была семья. Теперь осталась только память. Вороны. И запах. Он прошёл мимо, не повернув головы. Пластик хрустел под ботинками. На углу — детская кукла, вымазанная бурым. Он не посмотрел дважды. С каждым шагом боль в теле становилась неотличимой от гудения в голове. Усталость слипалась со злостью, мысли обрывались. Он не знал, куда идёт. Просто шёл. Как мертвецы, которых ещё не догнала смерть. Внезапно он остановился. Встал, не шевелясь. Интуиция кричала: «Что-то не так». Оглянувшись, он заметил фигуру, идущую ему навстречу. Наверное, это был взгляд, который он почувствовал. Но что-то было не так… Сначала он подумал, что это человек. Шёл, покачиваясь, прихрамывая, в потрёпанной рубашке и с мешком на голове. Но когда фигура приблизилась, всё в нём закричало: беги. Рубашка двигалась. Не от ветра — от тела под ней, которое словно… шевелилось. Шея сгибалась влево, потом резко вправо. Как у куклы, у которой расшатали шарнир. Мешок на голове слегка поднимался и опускался, будто существо под ним смеялось. Тихо. Пискляво. В горле комок, как будто всё внутри его замерло. Когда оно замерло прямо перед ним, он увидел в разрезе мешка — не глаза. А их имитацию. Нарисованные. Краской. Тёмной, потёкшей. Слишком правильные, как на детском рисунке. Оно думало, что стало человеком. Отшатнувшись, он побежал. Бежал, не чувствуя ног, ветер свистел в ушах, тело не выдерживало резкой нагрузки. Ему было всё равно, главное — не смотреть на это. Он слышал об этом раньше. Это и есть причина, по которой вся элита отгородилась от народа за барьером или по съезжала из этого проклятого места. Монстры без разума, сделанные плохишами, как говорило государство. Всё, что они хотели скрыть. Но он вряд ли кто-то когда-либо узнает правду. Он добежал до укрытия и упал. Подскочившая энергия потухла. Тяжёлое дыхание. Ужас светился в его глазах, как тусклый свет в ночи. Руки сдались несколько раз, разжимались, но не успели расслабиться. Дыхание постепенно замедлялось, а в голове всё крутились эти нарисованные глаза. Идти за корой на улицу казалось теперь чем то невозможным, будто если он выйдет его сразу же убьют. Остается идти на ужин. Медленно приходя в себя он поплелся в «столовую», назвать это место «столовой» язык не повернется. Вся в плесени, пыли, блевоты и насекомых, против которых даже не боролись, вряд ли то самое представление о локации для выдачи еды. Размышления затягивали его в свою пучину, еле переставляя ноги он уже повернулся в финальный проход к «жиже», но наткнулся на приглушённые звуки и приоткрытую дверь. Его шаг замедлился. Глупо. Надо было развернуться сразу. Но взгляд уже зацепился — за дрожащие плечи девочки, за тень, склонившуюся над ней. Он застыл. Воздух стал густым, как смола. Его не заметили сразу — но когда он отшатнулся и случайно скрипнул полом, один из них повернулся. Улыбка. Растянутая. Медленная. — Смотри-ка… Глазёнки у тебя хорошие. Чистые. Аж светятся. Он побежал. Но этого было достаточно. Он только шагнул за угол — и не успел даже вдохнуть. Глухой хруст челюсти, его голова отлетает вбок, ударяется о стену. Всё плывёт. Один из старших сжимает в пальцах кусок арматуры. Остальные уже окружают. — “Ну здравствуй, герой. Девочку свою не найдёшь, зато мы нашли тебя.” Пинают по ногам — колено выгибается под неестественным углом. Он орёт, но крик тонет в хохоте. — “Нравится, да? Ты же у нас смелый? Ну-ка, поплачь!” Один хватается за волосы и бьёт затылком об асфальт — раз, два, три. В уши впивается звон. В глазах — искры. Он чувствует, как зубы двигаются в деснах. — “Пацаны, он обосрался, что ли? А ну проверь!” Смех. Пальцы расстёгивают штаны, вонь — горячая и липкая — бьёт в нос. — “Бля, да он реально. Маленький герой, сука. Слышь, давай мы его в подвал, к той собаке, а? Посмотрим, кто кого.” Его таскают по земле, волосы выдёргиваются клочьями. Один достаёт нож и медленно проводит по его щеке. — “Чтоб не забывал, чёрт.” ————— Он не мог уснуть. То ли от боли в боку, то ли от того, как хрипело горло, когда он глотал. Воспитатели не пришли. И никто не пришёл. В этой комнате всегда было темно. Но сейчас — как будто больше. Не просто отсутствие света, а что-то тянущееся в углы, клубящееся в щелях. Он впервые заметил, насколько чёрной может быть тень. И в одной из них — оно. Невозможно объяснить. Просто вдруг… появилось чувство. Будто кто-то смотрит. Не враг, не друг. Просто — наблюдает. Тихо. Терпеливо. Безлико. Он вздрогнул, инстинктивно съёжился, дыхание сбилось. Но оно не приблизилось. Просто… осталось. И чем дольше он лежал, тем слабее становился страх. Это было странно. Не должно быть так. Но… В этой тени было что-то знакомое. Будто он уже встречал её когда-то. Во сне. Или в прошлом, которое стёрлось. Она не тронула его. Только смотрела. И когда он наконец уснул, последней мыслью было: «Мне не холодно».