Часть 1

Когда ты всё осознаешь и захочешь прогнать меня, Избавиться от бесконечной войны с собственной тенью, Я снова стану невинной, я снова стану тобою И вместе мы будем верить коротким счастливым мгновениям… МРФ «Доппельгангер» — Как давно ты понял? — она спрашивает резко и непримиримо, вдавливая словами в стену вместо своих ледяных ладоней. Не срывается на взвизгивающие истерические нотки в конце, потому что, по правде говоря, не чувствует того страха, который должна. Но перебирает пальцами в воздухе, будто считая все возможности, когда тот, кто стоит напротив, мог её убить — мог и не убил. Тот, кто носит лицо Дмитрия. Совершенно точно не Дмитрий. Он даже не пытается притворяться, что не имеет понятия, о чём Лэйн толкует посреди ночи. Прикладывает палец к губам, повторяя тот жест, которым в бункере призывал ее к молчанию. Лэйн обдаёт холодком, словно она силится обнять отражение в ледяном зеркале. В голове вертится простая в своей убийственности мысль: вероятно, у генерала куда больше поводов хотеть её убить, чем у его двойника. Вероятно, правильнее будет сказать: было больше поводов. — А когда поняла ты? Улыбка, в которой кривятся губы Лэйн, должна быть такой же уродливой, как открывшаяся правда. — В Роткове. Когда ты велел не открывать дверь. Покрасневшая луна оставляет свои маленькие копии в его светлых глазах, и привычная ледяная выдержка кажется чем-то инфернальным, диким. Тишиной, в который притаилась чудовище. — Ты ведь думала, что никто не узнает, если что-то случится с… ним, — непривычная насмешка в самом конце фразы отталкивает и интригует одновременно, но ожидаемого, правильного, разумного, чёрт возьми, страха внутри всё равно нет. Только эхо путанных мыслей, как от камушков, брошенных в колодец. — Что вода так холодна, туннели так глубоки, а отряд… Так глуп, что поверит тебе на слово. На мгновение Лэйн хочется оправдаться, она стискивает влажные ладони в кулаки, кусает губы. Все кажется таким нелепым. «Я не хотела… Я не всерьёз… Я была не в себе». Что-то щемит между рёбер, и лёгкие болят от нехватки воздуха, когда в голове звучит почти признанием: «Я не хотела, чтобы он умер так, потому что у меня не выйдет отомстить». Или всё же: «…не выйдет его простить»? От запертых дверей веет холодом и тайнами, которые обречены так и остаться тайнами. Лэйн скрещивает руки на груди, то ли в попытке защититься, то ли, чтобы отогреть подмышками немеющие пальцы. Взгляд двойника остаётся непроницаем, кажется, он и вовсе не мигает, даёт смотреться в себя, как в безнадёжно испорченное зеркало. Она качает головой, то ли открещиваясь от прозвучавших обвинений, то ли отказывая в самом праве её обвинять. Что-то неуловимо меняется в чертах не-Дмитрия, как будто ему становится жаль. Фальшь стенающих молитв сменяется на спокойную пустоту разрушенных церковных залов. — Ты не ответил, — напоминает Лэйн. — Это как… Альцгеймер наоборот. Наверное, — медленно, тщательно взвешивая слова, говорит он. — Какое-то время я действительно не был уверен. — Но теперь уверен. — Я помню то, что чувствовал он. Чувствую то же. Один осторожный шаг навстречу, даже измученный старый пол не издаёт ни звука. Лэйн должна бы закричать. Лэйн должно быть страшно. «Дмитрий мёртв», — она вертит в голове эту мысль кусочком пазла, подставляя и убирая вопрос в конце. Но никакая эмоции не откликается в ответ. Дыра с неровными краями остаётся не заполнена. — Что с генералом? В ответ — едва уловимое движение широких плеч. Я не уверен. Какая разница. Почему тебя это вообще волнует. — Всё, что было им, растворяется во мне. То, что было мной до Дмитрия, тоже растворяется. Возможно, скоро этот разговор покажется мне дурным сном… «…И только ты будешь знать правду». Наверное, честный ответ должен звучать иначе, беспощаднее. Оставлять во рту привкус застоявшейся воды, в которой несколько недель не могут отыскать утопленника. Настоящий Дмитрий лежит глубоко под землей. Настоящий Дмитрий сверлит белесым пустым взглядом влажные стены туннелей, в которые никто не вернётся за ним. Настоящего Дмитрия медленно, кусок за куском, день за днём, переваривает неизвестная безымянная тварь. И единственная, кто могла бы его оплакать, могла бы отомстить за него, не чувствует ни жалости, ни ужаса. Что-то отмершее и иссохшее скребёт в черепе, тянется к чудовищу, узнавая, принимая, отзываясь. Этот секрет, оказавшийся в её руках, почти что власть над чужой жиэнью, почти ощущение пульсации чужого горла под собственной ладонью. Как тугая нить, врезавшаяся в кожу чуть ниже линии сердца. Можно оборвать. Можно натянуть ещё сильнее, до крови, до той черты, где получится — на этот раз точно — что-то почувствовать. — Убить меня было бы… — Лэйн облизывает пересохшие губы. Проще? Надёжнее? Естественно для монстра? Двойник молчит слишком долго, и по его лицу не прочесть, раздумывает ли всерьёз над таким вариантом. Смешно, как легко ей даётся расшифровка нечеловеческого языка и как невыносимы попытки расшифровать чьи-то чувства. — Он не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. Значит, и я не хочу. И это снова не звучит, как вся правда. Но Лэйн цепляется за цепочку протянувшихся куда-то в темноту мыслей. Не доверял. Опасался. Но берёг. Ради книги? Не только?.. Был готов практически пытать, но теперь, мёртвый, пережёванный, вмешанный в другое сознание, сопротивляется такой простой и правильной идее: свернуть ей шею. Лэйн думает об ощущении ледяной стены, сквозь которую она могла бы просочиться, капля по капля, растворяя все барьеры, а после — и все внутренности. Могла бы называть это голодное бездонное чувство так, как принято у людей. Поверила бы в собственный обман, мимикрировала под него. Через объятия приросла бы к чужой грудной клетке. Если бы у неё было немного больше времени. Она делает мысленную пометку, как сноску внизу страницы. Тут нужно было почувствовать что-то вроде тоски. Может, в другой жизни получится. Лэйн позволяет двойнику втянуть себя в объятия, замирает на несколько секунд и впивает пальцы в ткань рубашки на спине. Как паучьи лапки, как пригвождённое к плоти признание. Смотри: мы почти одинаковые. Смотри: мы теперь всегда будем на одной стороне, два отражения, выпозших из зеркального плена. Две лисы в курятнике.