Пролог

Корин       Наш мир плоский.       Об этом кричат вестники Судного Дня, запрокинув голову туда, где временами, когда расступаются облака и пепел перестаёт обманчивыми снежными хлопьями слетать на крыши домов, можно увидеть шпили небесных замков.       Наш мир плоский.       И однажды я непременно дойду до его края, покрытого толстой ледяной коркой, чтобы только плюнуть вниз, в самую Преисподнюю. Возможно, я даже не промахнусь. Недаром меня называют везучей, с сочувствием при этом добавляя: «Никому не пожелаешь такого везения».       Наш мир плоский.       Это не давало мне покоя с самого детства, и я, ёрзая на слишком высоком для моих коротких ног стуле, закидывала вопросами хлопочущую у печи маму. Мама устала, у неё тряслись руки и слезились глаза, но она не жаловалась — она в принципе никогда не жаловалась.       — Плоский как что? — не унималась я, стуча по столу деревянной тарелкой. О, этот звук, способный свести с ума любого. Лишь повзрослев, я поняла, какой же терпеливой была мама.       — Плоский как блин, — ответила она, поставив передо мной целую башенку плоских миров и плошку с томлёными яблоками.       — Ты врёшь! — В тот момент я почти разозлилась: как можно было так откровенно обманывать ребёнка? Но запахи еды быстро смахнули с меня хлопья налипшего гнева, а близость мягких яблок с золотинкой мёда, приправленных специями, которые отец привёз с востока, и вовсе выбила из головы лишние мысли.       — Лучше заверни в мир начинку, — предложила мама, усаживаясь рядом и подпирая кулаком щёку.       Дома всегда было темно. Темно и тесно. Об этом говорил каждый случайный гость, топтавший мокрую тряпку у порога и неловко чешущий голову шапкой — вместо извинений. Но мама освещала дом собой, носила цветы, которые скоро вяли и теряли ароматы, прогоняла пауков из углов и находила самые правильные слова, чтобы я не чувствовала себя чужой или лишней. Тогда я принимала это как должное. Но мне было пять. И меня до дрожи в коленях волновала необъяснимая плоскость мира.       Моё имя Корин.       Так называется шедевр небесной фортификации. Когда-то давно, во времена темнее нынешних, которые историки неоригинально окрестили Чернильными, люди пытались штурмовать Корин. Но кто мы против мощи крылатого воинства? Лишь пыль и слабые отголоски света. Хорошо, что ангелы тогда не истребили людей. Странно, что ангелы тогда не истребили людей. Но Корин ожидаемо выстоял. И я должна, раз уж на меня взвалили его неподъёмное имя. Взвалили насильно, а я, так вышло, не смогла отказаться.       Корином звали моего наставника. Человека, который, в отличие от форта, пал под огненным дождём, крестив меня напоследок своей кровью. Отдав свой щит и своё имя. И, сидя в тот день рядом с его телом, привалившись к каким-то чудом уцелевшей телеге, в которой не осталось ничего, кроме прибитой одиноким кривым гвоздём тряпки, я думала, что, наверно, хотела бы обменять это ненужное везение на что-нибудь полезное вроде корзины не пожухших ягод. Или возможности узнать, какого цвета глаза у моей мамы.       Будучи маленькой, я забиралась на остриё крыши, к бесполезному флюгеру, садилась с ним, этим чёрным котом с рыжими пятнами ржавчины, и пыталась усмотреть вдалеке край мира, пока меня не снимал папа. Он, удивительно ловкий и настолько длинноногий, что, чтобы нагнать его, мне требовалось три моих крохотных шажка, поднимался по старой лестнице, недовольно кряхтящей на людей, и хватал меня под мышки. И пока я летела на его руках — выше нашего дома, будто за моей спиной распустились двумя цветками сияющие золотом крылья, — я буравила взглядом горизонт, но видела лишь желтоватые пики ощетинившихся елей и старое кладбище с покосившимися, некогда любовно установленными надгробиями. Но не было с те мгновения кого-то счастливее меня.       Наш мир плоский. И демоны, уцепившись крюками за его рваные края, цепями тянули его к себе, желая слиться с ним во что-то единое, искажённое, хлынуть в наши города живыми, сносящими всё на своём пути волнами. Я слышала эти истории с самого детства, порой — вместо сказок. Папа прекрасно понимал: я тоже буду носить крест, символ служения и жертвенности, символ изначального света. Понимал и страшился того дня, когда я наконец дорасту до меча.       — Я не хочу отбирать у тебя детство, пчёлка, — говорил он, но вновь рассказывал о демонах Преисподней, вытачивая меня своими заботливыми руками, чтобы только однажды за него это не сделал мир со свойственной ему неосторожностью. Но тёплые папины ладони не укроют, если вдруг тебе не посчастливилось уродиться с разгорающимся внутри светом. Приходится лишь смириться с тем, что кто-то сверху — не в небесных городах, чуть ниже, — уже всё за тебя решил. Как и с тем, что наш мир плоский. И абсолютно не похожий на мамины блины. Кормак       Люди легко сходят с ума. Для этого даже не нужны причины.       Сегодня ты любящий семьянин, таскающий на плечах двойню, которую жена явно понесла от соседа. А завтра рисуешь их кровью знаки — и дело не в измене, просто твои любимые тыквы внезапно сгнили, обратившись коричневыми кучками дерьма, привлекательными разве что для мух. Тела близких едва ли вернут к жизни лелеемые гряды, но, эй, ты же не узнаешь, пока не попробуешь.       Однажды сошёл и я. И не сказать, что крепко стоял обеими ногами.       Соседи считали, будто демоны Преисподней нашептали мне крамольные мысли. Но демонам не было до меня дела. Я рос сорняком среди других сорняков, получив от помершего отца участок на паршивой земле в низине: когда не затапливало водой, тогда наведывались либо псы и кабаны, либо мертвяки. И, отмахиваясь от них мотыгой, я мечтал лишь о том, как однажды вступлю в стражу. Но вступал оставленные кем-то из них экскременты.       Зато у соседа, жившего шагов за пятьдесят от моего покосившегося забора, всё складывалось: и тыквы вырастали с человеческую голову, и звери к нему не захаживали. А уж какая у него жена была — таких голыми стражники на карточках рисуют. И самое главное — всё соседу далось просто так. В одном только уступал мне — в силе. Так у меня однажды появились и тыквы, и даже жена-красавица, которая, конечно, на третий день свила себе петлю. Я ел её стряпню, пока сама она, подталкиваемая ветром из двери, качалась на балке. Туда-сюда.       Доблестная стража не хаживала в нашу глушь, мы со всем как-то сами управлялись. А если и заглядывали шлемоголовые, то явно не за чужими жалобами. Им надо мертвячину поднявшуюся от ворот отгонять, разбойников на ветках вешать — другим в назидание, — следить, чтобы человек зверем не оборачивался.       Я тихо сидел в чужом доме, подкармливая и без того растущее чувство несправедливости. Пока сам несправедливостью не обратился. Я забирал — куда больше, чем нужно, — и шёл дальше, оставляя за собой опустевшие дома и овдовевших жён. Тогда мне казалось, будто я бессмертный и нет на меня небесного суда. А когда тесно стало в родном Ра́йнэ, я направился на восток, в самое сердце торговли, Золотой Эрахиль. Но не добрался даже до песков, которые, если верить заезжим торговцам, греют босые ступни и застревают между пальцами.       С тех самых пор о тепле я мог разве что мечтать. Меня держали на цепи, точно псину, и иногда кормили — паршиво, первое время я отшвыривал ногой миски с помоями, которые доблестная стража отчего-то звала едой. Коричневатая масса с белёсыми кусками — видимо, репы — растекалась по полу, а меня колотили так, как не позволял себе даже отец. А уж он, выпив, был тот ещё любитель всыпать мне. Просто так, в напоминание, кто меня кормит и одевает.       А потом на пороге клетки, где таких, как я, было ещё шестеро — и один так и подох в цепях, мы звали его Матти Молчаливый, — появился человек. Он протянул мне руку, почему-то веря, что я могу ещё обратиться к свету, а в самой непроглядной темноте ярче всего сияют звёзды. И он потянул меня. Туда, где не было места греху, где длань моя обращалась лишь против тех, кто сам отнимал жизни. Туда, где я на коленях молил прощения у людей, неспособных больше услышать мои извинения.       Меня отмыли от грязи. Мне показали верный путь. Меня научили отдавать и не брать взамен.       Сделал это человек с четырьмя серповидными, будто вымазанными сажей рогами. Он собирал паству и был ей мудрым наставником и надёжной опорой. Мы внимали его словам — и не усомнились ни в одном. А потом он пропал. Так же внезапно, как и появился, оставив в каждом из нас зерно своего учения, которое болезненно прорастало, прошивая нас сотнями острых игл.       Овцы разбрелись без пастыря, но каждая, я уверен, лелеет надежду однажды отыскать его. Где бы он ни был.