***

— Эй, Аки, — зовет Ангел. Кажется, он первый раз называет напарника полным именем. Морской ветер треплет Хаякаве челку, когда тот оборачивается. — Чего? Где-то секунду Ангел даже не знает, зачем он окликнул Аки. Потом – знает слишком хорошо. — Хочешь вернуться к семье? Хаякава удивленно распахивает глаза, но и только. Он все же слишком сдержанный. Такое Ангелу не нравится вообще. — Что? Становится чуть-чуть смешно, хотя смешного здесь нет ничего. У Ангела недостаточно слов, чтобы объяснить происходящее, но без слов Аки не поймет. Он ведь просто человек, в конце-то концов. Видит бог — если он, конечно, существует, — Ангел много мечтал о том, чтобы умереть, но судьба ни разу не была к нему достаточно благосклонна. Но сейчас ему в голову наконец пришла ИДЕЯ. — Хочешь вернуться к семье? — терпеливо повторяет Ангел. Спустя мгновения на лице Аки проступает сдерживаемая ярость, аж желваки ходят. — Совсем сдурел? Ангел перекатывается с пятки на носочек, крутится, шлепая по бокам пустыми рукавами. — Я серьезно, — уже без издевки произносит он, — Контракт — это не шутка. Уж Хаякава-то должен знать, что именно вкладывают в свои слова демоны, когда что-либо предлагают. Аки смотрит на него с выражением я-был-о-тебе-лучшего-мнения. — Нет, ты издеваешься, — в горле у него вибрирует злость, — Раз так, чего раньше не предложил? — Только что придумал, — честно сознается Ангел. В самом деле, почему не раньше? Было бы логично. За свою жизнь он всё равно давно не держался. У этого всего совершенно точно есть причина, но Ангел никак не может ее вспомнить. Может быть, не хочет, но остаточное понимание странной горечью давит на корень языка. — И цена? — Аки все еще звучит скептично. — Возьмешь меня за руку? — говорил Ангел то, что случайным образом приходит ему в голову. Думать серьезно всё-таки лениво. Хаякава поднимает одну бровь. — У тебя нет рук, дебил. Опять в первый раз: в первый раз Аки обзывается. У его резких слов привкус настоящего Хаякавы Аки — едкий, как бы табачный. Воспоминание получится на диво приятное. — Будут. Ведь если уж решаться на ИДЕЮ, то можно и руки вернуть. Можно вообще всё, что угодно, хоть и не очень долго. Аки смотрит пристально, дыру бы прожег, если бы взглядом можно было. — Да, если не шутишь, — говорит он равнодушно, неверяще, — А если шутишь, то я… даже не знаю, что сделаю. Невысказанная угроза похоже скорее на милую шутку. Высказанная бы звучала как акт милосердия по отношению к Ангелу — ему и так, и эдак умирать. Ангел лыбится еще пару мгновений, исключительно для создания комического эффекта, но потом в первые с охотой обращается к своим силам: — Использовать всё. Несколько секунд ничего не происходит, и Хаякава выглядит злым и усталым одновременно. Потом по щеке Ангела сползает первая кровавая слеза — он не умеет плакать другими. Морской ветер доносит до них запах железа. Маховое колесо всеобщего уничтожения раскручивается медленно: материя, из которой создан этот мир, извивается и кровоточит. — Что за…? Хаякава озирается вокруг. Выглядит он при этом таким беспомощным, что Ангелу его почти жалко. Ангел поднимает голову к небу и улыбается кроваво-красным тучам. Кости с легкой щекоткой растут из обрубков его рук, мышцы ползут по ним, лишь немного запаздывая. Кожа обхватывает свежие конечности, как обертка шоколадку. — Это Армагеддон, Хаякава Аки, — нараспев говори Ангел, — И ты пообещал держать меня за руку. Аки смотрит на него с ужасом, и это — тоже впервые. Он слишком часто принимал демонов за людей. Так часто, что Ангел едва и сам не забыл, что он вообще такое. Многое можно было бы сказать, но Ангел только улыбается Аки, пока кровь течет из его рта и капает с подбородка. Демон контроля Макима? Пффф. В Демоне Ангела собрана вся суть страха перед небесами. Это, конечно, не так полезно в повседневной жизни, но временами бывает ничуть не хуже. — Ты обещал… — Ты грешник, Хаякава Аки, и за свои грехи ты не будешь спасен, — откровенно веселится Ангел, — Держи меня крепко. Обеими руками. Пространство подчиняется Ангелу охотнее — руку Хаякаве вернуть оказывается легче, чем почесать собственный нос. Кратковременный сайд-эффект, но приятный. Макимой в воздухе пахнет особенно сильно, но он едва ли может помешать им теперь. Расстояния в изменяющемся мире перестают иметь большое значение: то, что было рядом, теперь бесконечно далеко, и наоборот. Макиме при всём желании до них не добраться. — Я… — бормочет Хаякава, пытаясь справиться с шоком. Море черной волной выходит из берегов, ставших теперь всего-навсего географической условностью, гнилой нефтью плещется у их ног, нехотя затекает в обувь. Клетки внутри тела Ангела трепещут, совершая нелегитимное деление, чтобы чуть позже со всем этим миром быть преданными финальному апоптозу. В каждой альвеоле зарождается отдельная Вселенная, кишечник изнутри выстилают нейтронные звезды, в желудке плещется что-то среднее между лавой и серной кислотой, а печень фильтрует засоренные микропластиком реки. Маленькое тело Ангела больше его — оно теперь точка мирового отсчета. — Держи за руки, — повторяет он и сам хватает Аки за запястья. Потому что так тоже считается. Хотя Ангелу не нужна была плата. Ему просто нужен был повод. Аки дрожит всем телом, но голос у него прежний: — Ты обещал… ! Ангел ласково кивает ему, гладит пальцем чужое запястье. Счетчик стоит на месте — он больше не может забирать жизнь, потому что принес в жертву свою собственную. — Ты не умрешь. Грешники просто так не умирают. — Что ты несешь вообще? — бессильно произносит Аки, пытаясь вывернуть руки. Но куда ему — это Ангелу приходится стараться, чтобы не сломать чужие запястья. Ему очень хочется хочется сломать хоть что-то прежде, чем он сломается сам. — Чтобы вернуться назад, — терпеливо объясняет Ангел, — Надо уничтожить настоящее, чтобы из него не получилось будущего. Едва ли эти слова могут что-то объяснить. Едва ли в те несколько мгновений Ангел сможет объяснить то, что сам понимает с трудом: свои силы, силы Макимы, всё остальное. Но фраза почему-то работает — Аки замирает, перестает дергаться. Ангел пытается впитать крохи человеческого тепла – напоследок, потому что они очень дороги ему теперь. Хаякава Аки вернется к своей семье, потому что ему место там, а не в импровизированном аду, который Макима на скорую руку соорудила для них на земле. Демон Ангела вернется в настоящий ад: непонятно за что, но там ему самое место. Наверное, его грехи должны соответствовать. Все прошлые плюс этот. Людская вера говорит о спасении, но Ангел всегда знал, что спасенным ему не быть. Как и любому другому демону невозможно избежать колес телеги смерти и перерождения. Они переедут его сейчас, уже вот-вот, а потом снова и снова, и так без конца. Хаякава смотрит на него с непроницаемым выражением: даже посреди настоящего конца света он зачем-то с прежним усердием продолжает держать себя в руках. Эта сила человеческого упрямства Ангела гипнотизирует. Воздух вибрирует от немого крика умирающих – всех, разом. Ангел с Аки будут замыкать эту череду необходимых смертей. Как будто визжит сама земля, хотя звук можно только почувствовать кожей, но не услышать. — Это громко, — замечает Хаякава, но не выглядит при этом хоть сколько-нибудь заинтересованным. Наверное, его человеческое сознание просто не может толком охватить происходящее. — Сопутствующий ущерб, — небрежно отвечает Ангел внезапным термином из тех времен, когда ему еще нужно было заполнять отчеты. Точно, это всё — просто сопутствующий ущерб, не больше, не меньше. Весь мир — законная военная цель, демоны в нацбезопасности — комбатанты, а гуманитарное право в эту вселенную им просто не завезли. И Апокалипсис так не похож на свое библейское описание. Ни голоса с небес, ни семи труб, вообще ничего. Вместо Сына Человеческого, облеченного в подир — Хаякава Аки в дешевом офисном костюме и с потерянным выражением, застывшем на бледном лице. Что-то — то ли боль, то ли близость забвения — развязывает Ангелу язык: — Я буду скучать. Аки смотрит ему в лицо и ничего не говорит. Может быть, новый мир будет немного лучшим местом. Может быть, в нем все демоны останутся в аду. Может быть… — Я тоже буду скучать, — внезапно улыбается Хаякава так, словно только что поверил в происходящее. Идея умереть с улыбкой Ангелу очень нравится. Такая смерть кажется достойной, если это определение к ней вообще применимо. Улыбаться Ангелу очень тяжело, но он с трудом растягивает губы в ответной гримасе, чувствуя, как они трескаются. Небо переворачивается кишками навыпуск и проливается кровавым дождем. Хаякава Аки поднимает их сцепленные руки и показывает небесам средний палец – и с правой, и с левой. Ангел улыбается, но теперь это искренне. Его шея ломается почти без боли, протоны в его костях становятся легче электронов, и тело распадается на составляющие, которые превращаются в первичный бульон, вихрем скручиваются к своему началу. Всё сходится в одну точку и начинается из неё заново.