Часть 1

Рене никогда по-настоящему не встречала своего соседа. Только однажды, мельком, в день, когда тот въезжал – с парой коробок и взглядом, опущенным в пол. С тех пор – тишина. Только имя, выведенное а почтовом ящике: Жан Моро. Почти мираж, почти призрак, а может, вообще вампир? Иногда Рене задумывалась: а существует ли он вообще? Или это просто игра разума, которую придумал её переутомлённый мозг, от количества дел. Но нет. Жан был. И тому были доказательства. С ночным пробуждением, Жан с ночи оставляет ей записки на холодильнике. Каждое утро, когда Рене просыпалась и на цыпочках шла на кухню, она находила новые надписи на квадратных стикерах. Небольшие, аккуратные. Всегда чёткий почерк. Иногда там можно найти сухие списки продуктов, а иногда – краткие замечания. Но каждый раз – тёплый отпечаток чьего-то присутствия. И Рене отвечала, каракулями, немного неуверенно, но с душой. Они переписывались. Не вслух, не лицом к лицу, но – искренне. Через бумагу. Через дни, проведенные друг без друга. Их графики были, словно два берега – видны, но не соприкасаются. Жан – человек ночи, тишины, сумрачных улиц и мерцания фонарей. Рене – утренняя, солнечная, с кружкой горячего кофе и лёгким беспорядком в волосах. Она вдыхала воздух, ещё пахнущий сном, и всегда первой читала послание от соседа-призрака. Они будто нарочно промахиваются мимо встреч. Всегда чуть-чуть позже, чуть-чуть раньше. Однажды всё поменяется. Иногда, под утро, сквозь тонкую плёнку сна, Рене слышала, как за стеной начинает жить чужое утро. Чужая ночь, если быть точной. Щелчок чайника, ровный шаг по коридору, тихий, едва уловимый вдох. Она приоткрывала глаза, и в груди теплилось наивное: может, сегодня… Но каждый раз было одинаково. Когда она, с замиранием сердца, открывала дверь спальни – вторая, входная, уже захлопывалась. В коридоре ещё оставался лёгкий запах ромашко-мятного чая и ванильного геля для душа, как привидение того, кого она снова не успела увидеть. И так каждый раз. Это начинало раздражать. Рене начинала злиться. Не на Жана, не на саму себя. А на это упрямое несовпадение судеб. На секундную стрелку, что шепчет: не сейчас. На их жизни, такие разные, и всё же переплетённые. Полгода под одной крышей, и всё, что она знала – это то, что Жан пьёт чай без сахара. Что он предпочитает порядок, почти стерильный. Что у него тихий, аккуратный юмор, который иногда проскальзывает в записках. А сама Рене… Она была вся из света. Из утренней пыли на подоконнике, из запаха корицы на кухне, из мягкой музыки, звучащей из её любимых наушников, пока она готовит яичницу. Она мечтала, чтобы однажды Жан услышал, как уютно может звучать рассвет. Как хорошо может быть на душе, когда встречаешь рассвет, и провожаешь закат с любимым человеком рядом. Они – как солнце и луна, день и ночь, что судьба упрямо разводила их по разным сторонам неба. Им суждено быть близко, но не рядом. Встретиться только в моменты редких затмений – четыре, может, семь раз в год. Но даже этого за полгода не случилось. Пока не случилось. *** В это утро Рене проснулась чуть раньше обычного. Кровать уже была заправлена, пижама сменилась на уличную одежду, а на лице уже был лёгкий макияж. На кухне лучи начинали падать на плитку, рисуя квадраты, как старый фотоаппарат. В воздухе пахло обжаренным хлебом, цитрусом из средства для посуды и… надеждой. Она глубоко вдыхает воздух, готовясь к новому рабочему дню, к новым преградам, переводит взгляд на холодильник и замечает ту самую заветную записку. «Я купил молоко, яйца и хлеб» Рене прочла, улыбается. Это просто записка. Короткая фраза, почему-то согрела её до самых кончиков пальцев, растопив немного льда в сердце. Она проникается этим действием, понимая, что тот заботится о них двоих. Тело заливается теплом, словно солнце с ног до головы окутало его своими лучами. Столько молчаливой нежности в одной лишь записке. Рене нащупывает ручку, и что-то неаккуратно шкрябает своим почерком. Он выходит корявым, но Жан научился его понимать за это время: «Спасибо. Я пополню запасы сладкого, кофе и чая. Хорошей смены» Она знает, что Жан сможет прочитать записку тогда, когда луна опустится на город, освещая его своими белыми лучами. Рене смогла хорошо запомнить расписание Жана. Уходит он в восемь вечера, приходит в пять утра. А она уходит в семь утра, и приходит в шесть вечера. Хоть у них и есть часик, два времени, когда они оба дома, но возможно пересекаться нет. Рене тратит это время на себя, как и Жан. Они могли бы быть двадцать пятым часом друг для друга, но даже в обычных двадцати четырёх у них нет места. Настроение слегка ухудшилось. Эта черта характера, много думать, раздражала. И порой, была совсем ни к чему. На улице, за пределами её родной квартирки, тускло светило солнце, словно кто-то его обидел, когда вдруг тучи перекрыли солнечные лучи, накрывая город своим мрачным видом. Рене тихо ругается себе под нос и идёт дальше в кафе, которое скоро надо было открывать. На её щёки что-то упало, мокрое. Капля воды. Она быстрым движением руки достала телефон и открыла прогноз. — Будет дождь, — вздыхает она, но продолжает путь. Телефон снова неприятно вибрирует, но в этот раз оповещением об опасности. Она редко такое получала, ведь в их городке довольно тихо в последние года. Рене напрягается и открывает полное сообщение. Глаза скачут из строчки на строчку, не собираясь тратить много времени на чтение. Она натыкается на строчку: «Вся не государственная работа будет отменена в ближайшие два-три дня». Рене бормочет что-то странное себе под нос и идёт в магазин, покупать то, что она сказал Жану. Жан любит ромашку и мяту, смешивая их. Иногда запах этих чаёв доносится до Рене сквозь сон, но нет столько сил, дабы встать и покинуть свой уголок. А ещё это означало бы встретиться лицом к лицу. От одной такой мысли у Рене пробегают мурашки, а ноги подкашиваются, не способны держать весь вес на ногах. Жан плохо влияет на неё. «Но тело говорит обратное» — твердит её разум, а Рене не хочет этого признавать. Не хочет признавать свой сильный интерес к Жану, свою влюблённость к нему потому, что главный вопрос: «Как?». Как она может любить Жана, когда они толком не виделись? Когда они толком на общались? Переписывались с помощью записок. Разве это возможно? Но судя по всему – возможно. Рене не замечает, как приходит домой, не забывая в магазине купить их любимый шоколад. Она до ниточки промокла, а горло начинает побаливать вместе с носом, что становится трудно дышать. Глаза устремлены в пол, словно они всё ещё находятся в другом мире, не в этом, а потому Рене не сразу замечает, что в прихожей есть ещё кто-то кроме неё. — Рене? Она вздрагивает и замирает. Рене и знать не могла, что чей то голос мог принести столько боли и любви одновременно. Его она узнает среди тысячи других. Только его она слышала лишь однажды в жизни, и успела заскучать за ним. — Помочь? — голос Жана слегка хриплый, будто только проснулся. Рене возвращается в реальность и разворачивается к нему лицом. Пряди чёрных волос небрежно ложись на белоснежное лицо Жана, словно тот был вампиром. Он был одет в обычную домашнюю одежду: серая футболка и серые штаны. В руках он держал чашку чая, а точнее, его остатки. Она медленно кивает головой, протягивая мокрый пакет с продуктами Жану. Пальцы почти невесомо касаются её руки, заставляя ток пройтись по всему телу, с головы до пят. Рене не верила, что человек перед ней – это Жан, пока их руки не соприкоснулись лишь на долю секунды. Ей нравится смотреть за таким домашним Жаном. Тот ведёт себя так, словно между ними не было большой пропасти, словно они – не солнце и луна, коих судьба разводит по разные стороны неба. Слишком буднично. Всё происходит так, будто как и должно быть. — Почему не проходишь? Рене слышит щелчое от чайника, закипел, а затем между кухней и коридором появляется голова Жана. Он прищуривается, всматривается в её лицо, когда та чихает: — Ты вся промокла, — медленно подходит ближе он и понижает свой голос: — Если не снимешь верхнюю одежду, точно простудишься. Я не горю особым желанием потом тебя лечить, — уже шепчет Жан своим бархатным голосом, заставляя Рене вздрогнуть. Она искренне улыбается, сдерживая свой смех. Это всё тот же Жан, слегка грубый, но заботливый, какой и был в их записках. Рене не перечит ему, как могла делать раньше с другими людьми, а просто снимает с себя мокрую куртку и штаны, оставаясь в длинной футболке и слегка коротких шортах чёрного цвета. На улице как никак лето, даже если моментами проскакивает дождь. Жан оценивающе осмотрел Рене, цокнул, мол, ну хоть как-то, и вернулся обратно на кухню, наливать ей кофе и себе вторую чашку чая. Рене проходит комнату Жана, когда до её ушей доносится тихое мяуканье. Дверь слегка приоткрыта, что можно было увидеть чёрную кошачью голову, смотрящую на неё то ли с опаской, то ли с нежностью. Она садится на корточки, протягивает руку к животному, и ожидает, когда оно подпустит её к себе поближе. Кот неуверенно подносит морду к ладони, обнюхивая её, а затем, кажется одобряя, начинает мурчать и тереться об неё, красиво выгибая спину навстречу руке, когда та начинает гладить его. — Джеральд, — проговорил Жан, тихо подкрадываясь сзади, что не сразу стал замеченным. Ране достаточно одного слова от него, дабы она поняла сказанную суть. — Красивое имя. Кот позволяет ей взять себя на руки, удобно устраиваясь на них. Жан хмурится от такой смены характера Джеральда, но не возражает. — Что-то не так? — Рене оборачивается к нему. Лицо счастливое, словно маленький ребёнок наконец получит то, чего так хотел. — Джеральд не особо тактильный с незнакомыми людьми. — Значит, я ему понравилась? Жан кивает и уходит, а затем, уверенный в том, что его не услышат, шёпотом добавляет: — И мне тоже. У Рене слишком хороший слух. Она не могла ошибиться, но и не могла поверить в то, что эти слова, сказанные так откровенно и без нотки неуверенности, могут являться правдой. Её тело замирает, а глаза устремляются в серые глаза напротив, словно ища там подтверждения её мыслей, но так и не находят. Жан, будто наконец осознав то, что он произнёс, поспешил избежать непонимающего взгляда Рене. — Твой кофе готов, — оповещает её Жан, и уходит быстрым шагом на кухню. Рене невольно улыбается, поднимаясь с котом на руках, и идёт вслед за ним. Кофе и вправду был уже готов. Жан разместился за столешницей, где уже попивал чай, купленный Рене с заботой. Кроме как рядом с Жаном, свободного места больше не было. Она не хотела снова запираться в своей комнате, гадая, когда наконец она снова встретиться с ним. Раз судьба подсунула такой шанс, Рене от него не откажется. Она уверенными шагами направляется к стулу, словно минуту назад не случилось чего-то необычного. В мыслях проносятся слова, которые она планирует сказать Жану, вопросы, что продолжают мучать её уже долгое времени. Она должна сегодня поговорить с ним, провести время, пока есть возможность. Ведь когда ещё выпадет такой шанс? — Ты и вправду существуешь. Я уже начала думать, что ты – экспериментальный ИИ, оставленный хозяевами квартиры, — начинает Рене. Она не собирается обсуждать с ним что-то тяжёлое, не собирается обсуждать их проблемы или что-то, что может испортить хорошее настроение. Рене начинает с чего-то лёгкого, со смешинки, которую Жан с радостью одобрит, и добавит ещё. — Угадала. Я – ИИ, но с душой. Особенно когда речь о мясе в холодильнике. Спасибо за то, что подписывала всё. Рене усмехается. — А тебе – за то, что каждый понедельник оставлял мне записку с надписью «удачной недели» и маленьким рисунком. Этот кактус с глазами – у меня на стене висит. Там их несколько. — Ты назвала его Хьюго, — заявил Жан, будто знал об этом всё время. Рене удивлёна уставилась на него, словно её раскрыли за чем-то непристойным. — Наверное, я не буду спрашивать откуда ты это узнал. Они оба засмеялись. В один миг забылись все тревожные мысли, что окутывали двоих в одно время. Забылось то, что они через два дня перестанут снова видеться, начав заново обмениваться записками. Рене не думает об этом, как о плохом. Она считает, что с помощью этих записок у них появилась возможность узнать друг друга получше, и они продолжат так узнавать. — Забавно… Рене обхватывает ладонями чашку, глядя в окно, где начинало появляться солнце, но дождь всё так же лил. Пар от кофе поднимается к её щеке. Жан отрывает взгляд от кружки с чаем, в которой плавают веточки мяты и ромашки. Он ожидает, когда она закончит фразу. — Мы жили в двух комнатах, но ощущение, будто между нами была целая страна. — С границами, пропусками и дипломатическими записками. — Жан улыбается. На его лице едва уловимая грусть. Рене смотрит на него, её глаза впервые встречают его без преграды, в виде стен комнат. — А теперь мы тут. За одним столом, попиваем чай и кофе, разговариваем по душам. Без всяких виз и пропусков. — Она касается пальцами ободка чашки, будто пытаясь зацепиться за момент, чётко отпечатать его в памяти. — Хотя… — Жан медленно подаётся вперёд, локти на столе, взгляд устремлён в её глаза. — Может, записки и были нашими визами. Маленькими просьбами быть понятыми. Рене чуть улыбается, наклоняя голову, как делает это, когда чувствует себя пойманной на чём-то важном. — Мне нравилось угадывать твоё настроение по почерку, — говорит она тише. — Иногда он был тревожный. Иногда – как дыхание на стекле. Жан отвечает не сразу. Он опускает взгляд, будто вспоминает. Потом медленно поднимает глаза: — А ты писала, как будто вечность. Даже твой список покупок был с оттенком ностальгии. — Он усмехается. — «Овсянка, чтобы не забыть детство. Груша – для тёплого утра». — цитирует Жан её записки. Рене замирает на долю секунды, потом выдыхает. Её голос дрожит от чего-то внутреннего: — Потому что слова – это почти прикосновения. — Она делает паузу, словно забыла как правильно говорить. — А мне хотелось касаться. Даже забыв, как ты выглядишь. Жан молчит. Он смотрит на неё так, будто впервые за долгое время дышит полной грудью. Они снова молчат, словно тишина – это их стихия. Их место, где они могут слиться в одно целое, где они могут чувствовать друг друга. Но Рене прерывает их идиллию. — Думаешь, мы продолжим писать записки? — в её голосе просочилась нотка грусти. Жан молчит. Думает над ответ. Ведь одно неправильное слово – и всему придёт конец. — Думаю, да. Только теперь – не потому, что не можем говорить. А потому что хочется. Рене усмехается, ощущая, как тяжёлый камень упал с души. Всё худшее уже позади, как она думала. Но это не так. Они больше не разговаривают, просто наслаждаются тишиной друг друга, присутствием. Они перекидываются взглядами, словно общаются ими. Телефон Жана вдруг вибрирует от нового уведомления. Он открывает его и быстро пробегается глазами по содержимому. — Нил написал, что ближе к двум часам дня будет солнечное затмение, — произносит Жан, стараясь развеять их неловкую тишину. Он смотрит на экран телефон, в верхний левый угол. Время 13:50. — Уже почти два. Идём посмотрим? — Иронично, — хмыкает Рене, поднимается со своего места и идёт на балкон. Дождь уже давно перестал лить, но на улицу не рекомендовали выходить. — Почему? — интересуется Жан, идя вслед за ней. — Мы действительно как солнце и луна, встречающиеся только в затмение, — она отпивает свой, уже холодный, кофе, медленно, пробуя его на вкус, словно она пьёт его впервые жизни. Вообще, так и есть. Его сделал Жан, это уже всё меняет. — Мы бы всё равно встретились, несмотря на то, что сегодня пошёл дождь. Потому что ты луна, а я солнце. Нам суждено встретиться лишь в день затмения. Жану нравится как развито мышление Рене. Ему нравится строение и формулировка её мыслей, её прямолинейность, с которой она говорила это. Они общались лишь записками, но даже так, Жан смог многое о ней узнать. Например, какой фирмы кофе она любит, какие сладости она предпочитает, какую музыку слушает и какая у неё добрая душа. Рене в конце каждого своего рабочего дня писала о том, как она провела его, что случилось за это время, и что нового. Жану нравилось это читать, нравилось узнавать о ней что-то новое. Ему нравится этот их этап сближения, хоть он довольно необычный, но оригинальный. Он считает что намного интимнее и романтичнее, чем просто общаться и сразу в постель. В душе есть лишь одно сожаление: что не встретил Рене раньше. Рене стала лучом солнца, во тьме Жана, что окутывала его долгое время. Телефон в кармане Рене вибрирует. Она давно не слышала этого надоедливого звука, словно находилась уже не в этой реальности. Отправитель мог быть только один, только один человек сейчас интересуется ей. Эндрю ты выпила таблетки? Она замирает, а пальцы начинают дрожать. Таблетки? вы какие таблетки? Эндрю тебе прописали лекарства от галлюцинаций вы я не страдаю этим, Эндрю Эндрю Рене, сегодня полгода, как Жана нет ты должна сегодня их выпить вы Жан не может быть мёртв, он сейчас сидит рядом со мной мы общаемся и собираемся встретить затмение он вполне живой Она искренне не понимает, что от неё хочет Эндрю. Шутит? Да вроде не первое апреля. Рене вдруг начинает оглядываться, в поисках этих самих таблеток: не находит. Значит всё это не правда. Телефон вновь завибрировал, уведомляя о новом сообщении. Рене дёрнулась. Эндрю я сейчас приеду, ничего не делай с собой вы не надо, я нормально себя чувствую Она не может поверить в то, что говорит Эндрю. В голове бушует беспорядок, мысли не находят свое место. Всё переплетается, и Рене не может собрать их в кучу, расставить по полочкам, начать здраво мыслить. Это раздражает и сбивает её с толку. Жан, словно не замечает её состояния, начинает новый диалог: — Если я буду луной, ты всё ещё будешь смотреть на звёзды? Рене наконец обретает способность здраво думать, мысли, вроде как, пришли в нужную норму. Ей не интересно, почему Жан не обратил на неё, хотя это было странно. — Только если ты обещаешь сиять вечно. Жан поворачивает голову в её сторону, вглядываясь в профиль лица Рене, будто там есть все ответы на вопросы. — Но что если я не смогу сиять вечно? — Это имеет значение? — Рене вздыхает, и повторяет действие Жана: устремляет свой взгляд на него. — Наша жизнь временна, как и те звёзды. Они сгорят. И всё же, — она делает паузу, подбирает нужные слова, — такие люди, как ты всё ещё ищут их в ночном небе. — Если что-то временное – может так много значить, тогда может быть, самое главное, это те, кого мы не можем хранить вечно? — Рене слегка вздрагивает. — Самые важные вещи, такие как ты. Я дорожу тобой всем своим сердцем. Они молчат, словно так и должно быть. Их тишина – это их немой разговор. Они за этот день научились понимать друг друга без слов, никогда до этого не пересекаясь, только общаясь с помощью записок, что были оставлены каждый раз с трепетом и любовью. — Рене, — тихо подзывает Жан, прерывая их тишину, касаясь своей ледяной рукой щёк Рене. Та будто и не чувствует его прикосновений, словно они почти невесомые. — Как давно ты принимала лекарства, что прописал тебе психиатр? Рене не понимает, про какие лекарства идёт речь, забыв, что говорил ей Эндрю, пока рука Жана не начинает испаряться. Его тело становится полностью прозрачным, а затем и вовсе начинает пропадать. Рене хватается за него, как за последний шанс, но все безуспешно. Она слышит как в дверь кто-то стучит, возможно приехал Эндрю, но ей всё равно. Она теряет грань между реальностью и выдумкой её разума. Рене сейчас волнует только одно. Жан пропал. Навсегда. Всё это – было лишь игрой её рассудка. Рене не может этого принять, не хочет. Она игнорирует все настойчивые стуки в дверь, словно вот вот выбьют, направляется в свою комнату и действительно находит баночку аминазина. Рене не сможет жить без Жана. Не сможет жить дальше, зная, что всё это было иллюзией. Таблетки одна за другой ложились на её холодную и дрожащую ладонь – белые, крошечные, без запаха. Рене смотрела на них, как на пропуск в другой мир. Всё, что было до этого момента, вдруг стало каким-то далеким: слова, люди, звонки, даже собственное имя. Первый глоток был холодным. Таблетки прилипли к языку, пришлось запить их водой, горло сжалось от отвращения. Но рука уже не дрожала. Она повторила действия снова, и снова, и снова – почти машинально, как будто выполняла чужую волю. В голове стучало: «Ты же уже решила». Сначала ничего не происходило. Только лёгкое головокружение. Она закрыла глаза и попыталась услышать тишину внутри себя – ту, которую так долго искала, и нашла в обществе Жана. Но вместо тишины пришел страх. Поздно. Мир начинал плыть. Всё вокруг становилось мягким, как будто исчезали границы вещей, и даже боль – её вечный спутник – вдруг отступила. Руки стали тяжёлыми. Веки – будто налились свинцом. Рене попыталась что-то сказать, сама не зная что, но губы уже не слушались. Комната вокруг потемнела, как будто кто-то выключал свет, лампочку за лампочкой. Последнее, что она ощутила – это странное чувство покоя, будто её отпустили. Не простили – просто отпустили. Последнее, что она услышала – взволнованный голос Эндрю, что уже ворвался в её комнату. — Прости, — с трудом шепчет она, пытаясь улыбнуться. Глаза закрываются. Она всё ещё ощущает, как Эндрю старается привести её в чувство, но безуспешно. Слёзы уже не идут. Затем – пустота. Беззвучная, как глубокая вода. Умрёт луна — придёт конец и солнцу.