Часть 1

Ему сказала Грейсон. Вандер мог бы догадаться по ее лицу, что она пришла с новостями куда хуже, чем «мы задержали троих ваших», но это был славный денек, он шутил с парой завсегдатаев, буднично счастливый, как иногда ни с чего бывает в жизни, и не успел встать в стойку, подготовиться. Он навсегда запомнил анекдот про трех йордлов и лампочку и ту последнюю секунду перед тем, как услышал: — Хозяин квартиры работал над чем-то запрещенным, там случился взрыв, и... Мне так жаль… Старшая девочка погибла. Нет. Нет, просто нет, такого не бывает, он не поверит в настолько бредовый обман, потому что жизнь работает не так, есть ведь какие-то законы, есть что-то нерушимое, бездна забери! Скажи ему Грейсон, что гравитацию отменили, он тоже ведь не поверил бы! Пока не увидел. Оцепеневшие лица Майло и Клаггора, Паудер, не способную даже плакать — это он тоже запомнил навсегда. Полжизни он наливал другим и сейчас не смог ничего другого — налили им всем, наплевав на возраст, только бы они смогли проглотить тот день и забыться. Это было лучшее, что он мог дать им — отсрочка. Пусть этот день кончится, как-нибудь, а дальше будет какой угодно, но другой день. Не тот, в котором Вай еще жила. День за днем без нее, когда Паудер просыпалась с криком, и он ощупью зажигал лампу, пряча от света каменно сухие глаза, и обнимал ее, повторял лживое, но единственное, что он мог сказать: “все хорошо”. Он должен был стоять на страже этой иллюзии, должен был следить, чтобы они ели и спали, чтобы случившееся отпускало их хоть на пару минут. Должен был шевелиться, наливать гостям и бдить за порядком, потому что это он делал в той “Капле”, откуда Вай ушла, где махнула ему от дверей в последний раз, и пока он все еще здесь, она тоже, ей есть куда вернуться. Ему пытались помочь, приходили с сочувствием, но не знали, что он чувствует. Не горе, не боль, а обман. Потому что этого не должно было быть, родители не хоронят детей, мир устроен не так, сука, не так! Его кулаки взорвались об стену спасительной болью, на секунду перешибившей все остальное, и от облегчения захотелось смеяться. Жанна, он ведь в баре! И все здесь могут упиться до смерти, кроме него. Рабочие часы кончились, “Капля” опустела, город снаружи затих на пару измотанных всеми остальными часов. Вандер обошел зал, собирая со столов мусор, протер стаканы и кружки. Он держался за эти занятия, как слепой за стену, добирался по ним из одного дня в другой. Проверить запасы, принести из подвала пару новых кружек вместо грохнутых за день, записать выручку... — Как это случилось? Вандер вздрогнул, чувствуя этот голос, как острие упирающегося в шею ножа. — В лаборатории верхних что-то взорвалось, — сказал он, не оборачиваясь. Он знал, про что Силко спрашивал и что хотел услышать. Что Вай полезла в ту квартиру, потому что рвалась доказать всему свету свое право на то, что приходится красть. Потому что нижние привыкли выживать, а не жить, потому что решили, что может быть только так или хуже, что бороться нет смысла. Потому что он так решил. Он создал для нее жизнь, кончившуюся в пятнадцать. Это его вина. Шаги приблизились, звякнуло стеклянным, два стакана стукнули о стойку, один пустой и один налитый на два пальца. Вандер не глядя знал, что и сколько налито, определил по звуку с жалким бесполезным удовольствием: хоть что-то он все-таки знает, хоть что-то еще работает, как должно. — Мы обещали ей вырубить Заун из камня, покрытого пузырями. Вырубить, а не сидеть и ждать. Вандер молчал, просто неспособный реагировать. Мир вокруг отмирал и отваливался, как сгоревшая кожа, и он не почувствовал бы сейчас даже нож под ребро. Но этого Силко не понимал. — Потому что если не мы, то вырубать придется им, — сказал он. — Вот так глупо. По-детски. А детская глупость стоит не по-детски дорого. Вандер устало прикрыл глаза. — Твои методы тоже. Снова брякнула открытая бутылка, виски полился в стакан. — За всё приходится платить. Когда пытаешься украсть — в итоге платишь еще больше. Может, и так. А может, нет. А может… Бездна знает, чего Силко добивался, зачем пришел. Убить его, убедить в чем-то, просто поспорить? Губы двинулись сами собой — рефлекс, вырубленный в нем годами их споров: — Нельзя решать, кто не будет жить вообще, чтобы другие жили лучше. — Чтобы жила она — тоже нельзя? Ты не стал бы? Стал бы, сделал бы всё, чтобы этого не случилось. Умер бы, убил. Сделал бы всё, на что Силко давно был готов. Силко победил. Как будто услышав, тот осушил свой стакан, пустое стекло со стуком вернулось на стойку. Вандер молча ждал, что будет дальше. Надо было бояться за будущее или просить прощения за прошлое, но он не знал, зачем. Зачем прощение, и будущее, и… — Зачем всё это, если мы не сможем вырастить парочку детей, да? Вандер поднял глаза. Силко смотрел на него, в плохо зажившей трещине на его лице тлел дикий взгляд их общего прошлого, немигающая ярость и вина. Но здоровый глаз смотрел иначе. — Мы с тобой оба виноваты, — сказал он. — Но иногда не виноват никто. И он налил оба стакана до краев. Вандер взял один, и где-то в этих нескольких жадных глотках была его последняя капля. Уродливое бессловесное горе проломилось изнутри, выше и шире него, как тень, он чувствовал, что плачет, и не понимал, как это делать, как дышать. Силко взял его за плечо и молча держал, не давал ему вынырнуть или наоборот, держал его на плаву в этом мире, где нет ничего: нет справедливости, нет Вай, нет правил и сделок с судьбой, нет даже порядка по дороге в могилу: сначала родители, а не дети!.. Умереть должен был он! Умереть должен был он!.. Но его слышал только Силко. — Я думал, я хотел вот этого, — тихо сказал он. — Сделать тебе так больно, что ты уже не встанешь. Я так думал. Он поднял свой стакан молчаливым тостом и выпил до дна. Где-то далеко пробили часы, вколачивая город обратно в жизнь. Вандер тяжело встал на ноги и ухватился за стойку. Силко тоже встал. — Иди, — сказал он, — выспись. Вандер мотнул головой: — Скоро открывать «Каплю». Силко усмехнулся. — Я разберусь. Думаешь, ты один можешь налить пару пива? Силко и правда разобрался, много с чем. Вписался в жизнь «Капли», как будто всегда здесь был. Навел порядок со счетами, отправил кого-то пообщаться на таможне и в порту, да так, что поставщики снизили цену чуть ли не вдвое. Разок налил пиво, когда в баре не хватало рук. Денег у него было подозрительно много, но откуда он брал их, говорить не хотелось. Они говорили про другое: про встречу с миротворцами, про волнения наверху и заявление Совета, про слухи о смягчении пограничных запретов и якобы задуманную реформу Академии, про ремонт вентиляционной системы. Про погоду: потому что однажды вдруг увидели небо не с Променада, а здесь, с порога “Капли”. Солнце стало непривычной новой нормой, и Севика каждый день бурчала “ну и пекло!”, но курить выходила на улицу, жмурясь на свет со сварливым удовольствием кота, нехотя разрешившего почесать себе лоб. Мир менялся, но прошлое всё равно было здесь, Вандер видел это каждый день. Вот Майло не слышит обращенную к нему похвалу и рассеянно сует за уши отросшие волосы, не стараясь больше походить на него, быть кем-то. Вот Клаггор сидит над нетронутой тарелкой, потому что память у всего отбила вкус. Вот Паудер рыдает взахлеб, потому что переросла последнюю подписанную именем Вай отметину на столбе. В ее волосах торчит розовая прядка: вырезанный в синеве шрам, чтобы заполнить дыру внутри этой добровольной болью. Силко присел рядом с ней, нырнул на дно глубоко под чертой в пять футов два дюйма. — Дыра станет меньше, но ее не заполнить, — сказал он. — Ее не нужно заполнять, однажды она сама станет меньше. Даже если ты не захочешь. Силко снова был прав. Хотели они или нет, но стало легче. Легче дышать на медленно очищавшихся улицах, легче сводить концы с концами, легче жить. Однажды Майло рассказал Вандеру шутку про трех йордлов и лампочку, а он взял и засмеялся. Однажды Клаггор явился домой голодный вусмерть и в грязи чуть не по уши, потому что "для саженцев нужно было нарыть торф почище". Однажды Паудер отпросилась пойти с кем-то гулять «допоздна», и прошедшие годы как будто только теперь догнали Вандера по-настоящему: дети выросли, давно. Он позвал Силко на экстренное совещание и подытожил свои новости растерянным: — С ней же надо поговорить? Ну, про все это с парнями?.. С верхними Силко решал вопросы посерьезнее этого, но впервые был настолько озадачен. — У нас здесь и захочешь — не сможешь вырасти и не узнать больше нужного!.. — пошутил он, и обоих перекосило от мысли про всю ту пакость, куда Паудер собралась «допоздна». Севика закатила глаза и цыкнула на них обоих щелчком зажигалки. — Вы двое дедами стали бы уже без меня, — фыркнула она, затянувшись папиросой. — Я сто лет назад с ней поговорила! Они втроем оперлись о стойку, глядя на переполненный зал. Вон иерихоновы завсегдатаи пришли промочить горло после обеда, а рядом с ними — пара верхних гербовых шишек, похоже, услышавших, что эль в “Капле” отменный. За дальним столом Клаггор и Майло обсуждали что-то над горой чертежей. Раньше они занимались своими делами внизу, но в последнее время стол в дальнем углу “Капли” почти привычно бывал занят их компанией. Они выросли, буквально: в старом детском мире им стало тесно, они хотели пустить корни наверху, взрослые. Мимо мелькнуло цветом: Паудер сбежала с лестницы и подошла к парням, немного слишком нарядная для обычного вечера. Вандер улыбнулся. Он смотрел на всех них со своего места за стойкой, и Вай тоже была здесь, татуированной надписью у него на запястье, как крестик чтобы не забыть, крестик в память о том, что не забудется. Со своими несдающимися кулаками и буйной розовой гривой, пять футов и он никогда не узнает сколько дюймов. Майло с хохотом хлопнул Клаггора по спине и черкнул что-то в их заметках. Паудер помахала им на прощание и зашагала к дверям. Голова у нее кровоточила розовой прядью, но она идет на свидание. Мысленно он поймал взгляд Вай и кивнул в их сторону: ты глянь, а? Я никогда тебя не увижу, но ты глянь!.. И он знал: она тоже смотрит. Тоже улыбается.