***

Ловино сидел в кабинете, на краю стула, будто боялся занять слишком много места. В его руках — пустая чашка из-под кофе, давно остывшего, как и желание встать и сделать себе новый. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосы, подобно решётке. Он смотрел на них и думал, что, может, в этом и есть суть — быть вечно заключённым в чьих-то ожиданиях, в образах, которым не соответствуешь. «Феличиано снова получил выгодное предложение. Дедушка в восторге. Конечно, он всегда в восторге от него.» Мысль мелькнула и тут же застряла занозой в сердце. Ловино не завидовал брату — по крайней мере, он пытался так думать. Он просто устал. Устал от того, что его старания всегда остаются за кадром, что сколько бы он ни работал, результат — тишина. Как будто всё, что он делает, проходит сквозь мир, не оставляя ни следа, ни эха. «Ты должен быть благодарен. У тебя есть работа. У тебя есть должность. Ты — Варгас.» Да. Варгас. Но не тот Варгас, о котором говорят с гордостью и теплотой. Не тот, чьё имя вызывают в конференц-залах и аплодируют. Он — тень Феличиано, его необязательное дополнение. Всегда был. Дедушка улыбается ему так, как улыбаются людям, которых не помнят по имени. Он говорит: «Ты молодец, Ловино,» — с той интонацией, которую используют, чтобы подбодрить, не вслушиваясь в суть. Так говорят детям, когда они рисуют нечто неразборчивое, и взрослые кивают, хваля за старание, а не за результат. Иногда ему казалось, что он родился не в ту очередь. Что если бы он был младшим, возможно, что-то было бы иначе. Но потом он вспоминал — это ведь не в очереди дело. Это в том, как ты устроен. Феличиано, светлый и искренний, всегда умеет привлекать к себе внимание, даже не стараясь. Он смеётся — и на него смотрят. Он ошибается — и ему прощают. А Ловино? Ловино раздражает. Он знает это. Он бывает резким, колючим, несносным. Ему трудно говорить нежно. Он не умеет просить, зато умеет злиться. Он — неудобный. А кто любит неудобных? Он посмотрел на своё отражение в стекле. Глаза казались уставшими, лицо — чужим. Он не был уверен, что знает, кто он такой вне этой фамилии, вне этой компании, вне этой семьи. «Если я уйду завтра — кто это заметит?» Он мог бы уехать, мог бы бросить всё — и никто не заметил бы пробел. Разве что, наверное, официант в их любимом кафе спросил бы у Феличиано, где тот парень с угрюмо-усталым лицом. Но и то — мимоходом, между подачей тирамису и сдачей счёта. Иногда Ловино кажется, что он сделан из второсортного материала. Знаете, как те помидоры, что не попадают на витрину, потому что слишком мягкие или слишком неправильной формы. Их всё ещё можно есть, но никто не хочет. Он встал, оставив чашку на краю стола. Тихо, как вор, как будто даже его шаги не должны быть слышны. Он знал: внизу все празднуют новую победу компании. Там — свет, смех, Феличиано в центре внимания. А он? Он снова выберет лестницу, а не лифт. Снова будет в тени. Может, в этом и была его суть. Может, он и правда был рождён, чтобы оставаться в чьей-то тени. Но он устал. Устал быть черновиком в чьей-то чужой истории. Даже если этой историей правит его собственная кровь.