acqua alta

       это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. «смерть придёт, у неё будут твои глаза». иосиф бродский                     лео не знал, – не мог бы, не способен был постичь тайну скорби, вышитой кружевом снегов, – его наследие, но среди хора беспокойных душ лишь освальд сохранял степенное молчание, излишне его разум не тревожа. лео бы выразил ему благодарность – да только освальд в ней не нуждается отнюдь, а если быть предельно честным, то и не из сочувствия решил он милость проявить, далеко не.       горе опустилось ему на плечи столетней тяжестью из снов, заключило в оковы первозданного холода – света. бездыханный и равнодушный к судьбе мира, освальд лишь желал предостеречь лео от преждевременных потерь.       потерь, – как известно – опережающих само время.       разгадать бесхитростный узор скорби, сплести её снова из звуков и слов – воссоздать мелодию, – историю – отыгравшую век назад, но ни на миг не прервавшуюся, сверкавшую золотом в памяти мира, – таков был для лео земной удел. он не знал – но, исчерпав слова, которые её впредь не достигнут, освальд предал себя её нежной музыке – и в ней одной нашёл забвенье от пороков.       освальд напевал песню... и лео её играл.       из мёртвого живое да не родится – незримый, неизвестный путь привёл его к извечному концу. певцу да велика корона – зато впору терновый венок. лишённый права вершить собственную судьбу, лео приближался к вековой трагедии, ведомый огнём и пожаром. чужая память сделалась своей, великой жатве даровав героя – не его, ибо его кровь да не прольётся, но того, кто во всём мире был для него единственно правдив.       того, кто и сам был – весь мир.       и здесь не было места смирению – но всегда было место гневу; верховному суждению, возложенному в руки чужим мечом. благородная воля и напрасная жертвенность – в эллиоте всё было вопреки, и всё же – предельно просто.       просто, как всё самое совершенное и прекрасное – ода любви и восход веры; первый аккорд, чистый поток – природу его не постичь, не сделать себе покорной. лео и не пытался – кощунство, право же. птица потому и услаждает взор, когда самой себе вольна; не обуздать волну, отринув её мудрость. эллиот был мудр, как никто иной; а всё казался глупым да горячным.       а может быть, из них двоих он был безумцем даже большим – и клятву смерти дал уже тогда, единожды взглянув в бездонные глаза. пророчества гремели в зеркалах – лео избегал своих отражений, а эллиот их робко собирал. робко – и всё же ревностно, с отчаяньем отважным, горделивым; знающим.       безумец – не боялся ведь ничего: ни пепла катастроф, ни снежных бедствий, ни любви. лео боялся. касанием случайным всколыхнуть вековую пыль, сотрясти золотую смердящую тишь – а прежде всего, себя самого.       эллиот льнёт к нему, объятому тенями прошлого, как мотылёк летит на свет – вот только лео отнюдь не свет, и чернота его не благодатна, не добра. глаза – колыбель пророчеств – влекут его своей вселенской пустотой, – тоской – овладевают его дыханием. лео молчит на неизвестном древнем языке, но эллиот всё равно прислушивается – стережёт чужие сны, убаюкивает живым теплом.       сны о власти времени, – вездесущем и беспристрастном – о том, как оно перетекает из адриатического моря в млечный путь; сны о том, как ржавеет золото, и о том, как погибают цивилизации. зрачки расширяются, сужаются – приливы и отливы в этой чёрной бездне эллиот высчитывает с астрономической точностью, лишь по мелодике ударов сердца. ждёт откровения нетленной глубины.       лео думает: быть может, освальд хотел услышать эту песню снова – хотя бы раз. быть может, он хотел, чтобы история приняла эту музыку, если отвергла их; пронесла сквозь тысячи зим и вёсен, сохранила её в песке и в пыли. мы были, – не говорит, но напевает освальд шёпотом снегов. – мы любили. помни нас. помни о смерти.       и лео помнит – и потому не открывает глаз. учится быть безмолвным, обрастает углами; возводит плотины, молится о вечной мерзлоте. тяготеет к небытию. узнаёт себя в крике ворона. жаждет быть покинутым.        ***       на что похожа смерть? эллиот решил всё сам – без философии и декадентства, так, как умел сам, – чистосердечно, по любви. идеалист, романтик – пусть, из всех прижизненных определений красноречивее всего последний вздох.       прости, лео. я знаю, что это ты написал песню. я надеюсь, что она всё ещё может быть нашей.       когда он умирает, бездна приветствует его девственной, конечной чернотой. уже смутно знакомая, она мерцает ему золотом в ответ – обещает не забывать.       ласково воспетый мглой, он мыслит: и всё-таки, ведь лучше не придумать.       в твоих глазах я нахожу покой.