Оскорблённая невинность

      По субботам Сакура выбиралась в парк. Вместе со служкой, несущей на локте корзину с угощениями, она фланировала по тенистым аллеям, навещала семейную голубятню, где оставляла две пригоршни зерна, а когда уставала, велела ставиться под ивой, раскинувшей свои пышные, как юбка балерины, сени.       Забираясь под них, Сакура располагалась на раскладном стуле. Занимая себя чтением нового романа, или разглядыванием других прохожих, она время от времени просила освежиться. Тогда служка доставала из корзины маленькую бутылочку, наполняла чашку, и они вместе выпивали по глотку саке. После чего отведывали сласти, и когда пробивало четыре часа, неспешно возвращались домой.       Случайный прохожий, встретивший их в парке, не дал бы госпоже больше тридцати пяти, а служке — пятнадцати. Вместе, они выглядели, как мать и дочь, вышедшие на променад. Только цвета их кимоно — Сакура предпочитала носить яркие тона, а служку облачала в серое — выдавали различие положений.       В действительности Сакуре давно минуло за сорок: некогда прелестный стан осунулся, бёдра после родов стали несколько шире, а над бровями пролегли морщинки, особенно заметные, когда ей выдавалось щуриться, чтобы разглядеть прохожих, или цены в магазине, куда они заходили, чтобы восполнить опустевшую бутылочку. Она по-прежнему красила волосы в жгучий глициний, стараясь скрыть седые пряди; в последнее время, их становилось всё больше.       Это удручало Сакуру, заставляло завидовать служке, маленькой кроткой, будто специально рождённой, чтобы следовать тенью за своим покровителем, но вместе с этим злорадствовать, ведь красота ещё не расцвела в ней, да и вовсе не обещала зацвести внутри этого хилого хрупкого тельца       — Душка моя, как тебе повезло, — иногда вздыхала Сакура, откинувшись на спинку стула, — ты ещё так молода! А я, ах я...       После этих слов, Сакура любила вспомнить свою молодость: рассказывала про учёбу в академии шиноби, первые миссии, и своего мужа, подарившего ей прелестную дочь. Молча слушая, служка дивилась этой необычайной женщине, прошедшей через столькие ненастья, а может и представляла себя ею, но в том не признавалась. Она вовсе не любила говорить, а если случалось открыть рот, то исключительно по делу.       Сиживая однажды в своём месте, и обсуждая пополнение в голубятне, Сакура заметила молодого человека расположившегося в некотором отдалении от ивы, но напротив, так, что их взгляды невольно встречались. Она отметила это служке. Служка подтвердила.       — Может он?.. — Робко предположила служка.       Молодой человек сидел в позе лотоса, быстро бегая грифелем по планшетке, то поднимая взгляд на Сакуру, то снова опуская. Когда их глазам случалось встречаться, он стремительно отворачивался в сторону.       — Дорогуша, ты знаешь его? — Спросила Сакура.       Она подумала, что это сын одного из вельмож, часто делающих визиты в их поместье.       — Нет, госпожа. И кажется...       — Ну, что такое?       — Он не японец.       Европейцы ещё не населили страну огня, поэтому жителям Конохи, они представлялись совершенными пришельцами с красной кожей и огромными глазами, вроде тех, что прилетают из других планет на летающих тарелках. По крайней мере, один из романов прочитанных Сакурой, описывал их именно так.       Служка описала его иначе: хорошо сложенный с собранными в хвост волосами, он носил небрежно накинутое на плечи хаори, а во взгляде его больших чувствительных глаз, отражалось что-то возвышенное.       Сначала Сакуру смутило это пристальное внимание, и она даже просила складываться, но решив, что ничем не рискует, и тем более, никак себя не компрометирует, осталась на месте. В тот вечер, они явились домой после шести.       К тому времени, муж Сакуры, ещё не вернулся с заседаний совета, но даже будь он дома, едва ли его тронуло бы опоздание супруги. После прошедших испытаний, их любовь обрела характер пламени очага — мерная, согревающая душу в быту, а тело в постели, но больше не пылающая страстью, как многие годы назад.       Сакуру это часто задевало. В такие моменты, она желала завести себе любовника, сама не зная для чего. Ей хотелось внимания, но внимания особенного, какой-нибудь лёгкой интрижки не обещающей ничего большего, но способной стряхнуть накинутое прожитыми годами оцепенения — так случайно оброненный на воду листик, волнует застывшую поверхность пруда.       На протяжении недели Сакура вспоминала юношу из парка. Сначала он казался ей грубым нахалом, смотрящим на неё с вызовом, вроде тех самовлюблённых юнишек, одержавших одну любовную победу, и теперь считающих себя повелителями амурного поля. Но после, один ненароком прочитанный роман, заставил примерить на него личину робкого воздыхателя, случайно нашедшего в её образе музу. Второе ему больше подходило, и так льстило самолюбию Сакуры, что на очередную прогулку, она нанесла макияж, каким не пользовалась с рождения дочери.       В субботу утром, муж нашёл её прелестной. Он нисколько не преувеличивал: агатовое кимоно расписанное алыми лепестками, скрывало все недостатки фигуры, придавая всему образу строгую недоступность. Волосы ей распрямили вдоль висков, подрезая кончики чёлки — это особенно подчеркнуло её томные глаза, вобравшие, кажется, непостижимую остальными мысль.       Ближе к полудню, Сакура по обыкновению взяла служку, служка взяла корзинку, и после визита в голубятню, они расположились в привычном месте. Ничего в нём не изменилось, но теперь всё вокруг дышало тайной.       Через некоторое время явился таинственный юноша. Как и прежде, он расположился напротив ивы, поместил планшетку на сгибе локтя, и до вечера, пока Сакура не велела складываться, наблюдал за ней нисколько того не скрывая.       Так продолжалось долгие три недели, пока однажды Сакура не застала его на своём излюбленном месте. По своему обыкновению, он сидел в позе лотоса, но в этот раз, вместо знакомой планшетке, сгиб локтя занимала маленькая уродливая головка, куда больше похожая на инопланетян, чем европейцы, но принадлежащая, как и они, этому миру.       Это был голубёнок.       — Извините. — Первым заговорил юноша.       Голос у него был мелодичный, немного тихий, как шелест листвы. Говорил он с едва различимым акцентом.       — Я услышал курлыканье, и вот, — показал он на голубёнка, — пришёл на помощь.       — Должно быть вылетел из голубятни. — Предположила Сакура.       Занимая поставленный служкой стульчик, Сакура переняла голубёнка из рук незнакомца, принимаясь воздействовать на рану одной из медицинских техник. Этому, рассказывала она, учат ещё в первых классах школы. Простейшие манипуляции с чакрой. Ничего сложного, если разобраться.       Юноша признался, что ничуть в этом не разбирается. Он простой художник, кочующий в поисках вдохновения, и до шиноби ему так же далеко, как этому незатейливому птенчику до орла. Жажда новых сюжетов, привела его в страну огня, и далее, заставила обосноваться в Конохе у одного хорошего друга, сдающего комнату за символическую плату.       Рассказывая о своих странствиях, юноша между делом проводил плавные черты грифелем по поверхности планшетки. В какой момент, она оказалась у него в руках, и как это вышло, Сакура не заметила. Ей даже подумалось, что это секретная техника.       — Привычка, — отшутился юноша, — только и всего. Никогда с ним не расстаюсь.       Тем временем стало ясно, что без бинта не обойтись; следовало зафиксировать крылышко, чтобы избежать осложнений. Ссудив нужную сумму, Сакура отправила служку в ближайшую медицинскую лавку.       Они остались наедине.       — Я стану вам прислуживать. — Решил юноша.       Отвесив шутливый поклон, он встал перед корзиной, принимаясь с видом бакалейщика предлагать её богатое содержимое. Оставляя без внимания многие фрукты, и нарезанные овощи, Сакура остановила выбор на бутылочке. Мгновение — и вот чашечка саке уже в руках, а юноша склоняет над плечом, и глаза его — большие мечтательные глаза — внимательно следят за её губами, открытыми навстречу охладительному глотку.       — Вот значит, какая вы вблизи, госпожа Харуно.       От прозвучавшего над ухом голоса, Сакура невольно поёжилась.       — Оправдала ваши ожидания?       — Превзошли.       — А теперь вы уймите моё любопытство и назовитесь.       — Моё имя ничего не весит. — Отпрянул назад юноша.       — Я добавлю ему вес, — протянула чашечку Сакура, — окрещу голубка в вашу честь. Смелее.       — Сай. Сай Яманаки.       Сакура осушила чашечку, пробуя его имя на кончике языка, слизывая с подушечек губ. Оно отдавало горечью, и пьянило. Хотелось ещё.       — Сай, — смаковала Сакура, — это японское имя.       — Всё так.       — Но вы не японец.       — Лишь наполовину. Мой отец европеец, но матушка — японка. Она научила меня родному языку, и как видите, эти знания мне пригодились.       — Расскажите о ней?       — Только если вы изволите позировать.       — Начинайте.       Когда вернулась служка, Сай — Сакура теперь называла его не иначе как по имени, — сидел перед госпожой в своей неизменной позе, занятый написанием её портрета, а она позировала исполненная новой, необъяснимой грации. Голубок на её коленях, казалось, тоже проникнулся духом искусства, и вытянувшись головкой, сидел точно чучело — всего лишь ещё один элемент рождаемой картины.       Пришлось прерваться, и закончить лечение голубка. С помощью нетрудной помощи Сайя, Сакура наложила бинт на раненое крыло. Закончив, они отнесли его в голубятню, передавая на руки смотрителям.       Вечер медленно вступал в права. Небеса зарделись нежными румянами. Служка, ощущая что-то похожее на ревность к недавнему незнакомцу, заметила госпоже, что им пора домой. И верно, часы показывали половину шестого. Стоило ещё зайти в магазин, да и до поместья путь не близкий.       — Итак, Сай.       — Итак, госпожа Харуно.        — Не хотите подарить мне рисунок?       Сай достал планшетку; оторвал лист, и протянул Сакуре. На нём, претензией на искусство был изображён бесполый человечек с копной волос на голове. Подпись рядом гласила: госпожа Харуно.       — Вам не понравилось? — Недоумевал Сай, замечая растерянность Сакуры.       Ей только оставалось ответить, что такие оригинальные рисунки, она ещё не получала, но сохранит его, и будет вспоминать этот день с теплотой в сердце. На этом они расстались.       По дороге домой Сакура была молчалива.       На следующий день, когда Сакура отдавала распоряжения садовнику, её побеспокоила служка, обнаружившая свиток возле крыльца, адресованный — как подсказывала приписка — госпоже Харуно. Решив, что это одна из накладных к доставленному товару, Сакура велела отнести его в покои, и до вечера не вспоминала.       Занятая тысячами разных мелочей, какие обязана выполнять старшая женщина клана, она добралась до свитка только в четверг. Это случилось поздним вечером, когда домашние уже отошли ко сну, а Сакура, закончив с косметическими процедурами, ожидала, пока кожа лица окончательно высохнет. В тусклом свете фонаря, она разорвала бечёвки скрепляющие свиток, и перед ней предстало содержимое.       Это были десятки различных рисунков, написанных чёрным грифелем. На каждом изображалась она. Укрытая сенью, как модной шапочкой; отпивающая от чашечки с лукавой улыбкой; сидящая с голубёнком на руках и многие другие, возрождающие в памяти субботние дни. Особенно впечатляли чётко очерченные черты лица, идеально повторяющие каждый изгиб, каждую складочку, все физиономические особенности. Сакура не узнавала в этой прекрасной женщине себя, но вместе с тем, понимала, что это — она, и никто другой.       Неужели Сай видел её такой пленительной?       От волнения, Сакура не смогла уснуть. Целую ночь ворочалась она на футоне, а утром, когда служка явилась помогать с туалетом, показала рисунки. Ей нужен был совет. Как поступить, что делать? Оставлять такой прекрасный жест без внимания, становилось верхом неблагодарности, но в то же время, принимать его, особенно втайне — никак иначе не компрометируя себя, сделать это было невозможно — означало рисковать. Если кто-нибудь узнает о художнике из парка, пойдут неприятные слухи. Это может навредить не только ей, но и, что куда важнее — ему.       После долгих размышлений, решили попросить Сая ограничиться одним свитком, и больше не писать с натуры.       В субботу, встретившись под сенью, Сакура так и сказала ему, пожурив за глупую шутку, и похвалив за мастерство исполнения. Она так долго говорила, так много сказала, что скоро убедила себя в его невиновности, и ей стало стыдно за эту сцену.       — Позволите вам прислуживать сегодня? — Ответил на всё это Сай.       Она не возражала.       Как и прежде, он подливал саке в чашечку, подносил угощения, а после, расположившись перед Сакурой, подолгу смотрел в её глаза. Она не отводила взгляда. Иногда, её реснички хлопали, словно имея в виду «ах, нет», и улыбка трогала уста, отражая улыбку Сайя. Казалось, между ними происходил тайный разговор, доступный только им.       — Вы не рисуете. — Заметила Сакура.       — Я рисовал, потому что не видел вас прежде, всегда скрытой этой сенью, как балдахином. Теперь я вижу вас.       — И что изменилось?       — Мы познакомились.       — Скажем спасибо Саи-младшему.       Так между ними звался спасённый голубок.       Было решено навестить недавнего пациента. Оставляя служку складывать корзину, они пустились медленным шагом по тенистым аллеям. Ветер колыхал листья над их головами. Пел соловей. Сай шёл совсем рядом, и пальцы его касались рукава Сакуры. В такие моменты, она замолкала, обращая на спутника один из долгих наполненных нежностью взглядов, а он начинал говорить что-то очевидное: как прекрасно благоухает вокруг, как зелена трава или как чуднó острижены кусты.       В голубятне, выдалось поговорить со смотрителем. Он представил полный отчёт о состоянии Саи-младшего, и заверил, что голубок оправился, и скоро совершит свой первый полёт.       — Это так волнительно, не правда ли, Сай?       — Правда.       — А вы хотели бы летать?       — Вы спрашиваете, хотел бы я быть птицей? Пожалуй — нет, но если и рождаться птицей, то только голубем.       — Стоило помочь соловью, и вы запели бы иначе.       Их догнала служка; смех между ними прекратился. Остались улыбки.       — Нет, я хотел бы родиться голубем по другой причине. — Продолжил Сай. — Прежде чем я раскрою её, позволите вопрос?       — Пожалуйста.       — Мой друг, тот, что сдаёт комнату, уверял, будто голуби в Конохе привязаны к чакре владельца, и способны таким образом находить к нему дорогу. Это правда?       — Ваш друг не обманул.       — В таком случае: да, я хотел бы быть голубем, ровно, как и собакой.       — У этого есть особая причина?       — Причина в верности. Жить ради хозяина, разделяя с ним все горести и отрады, вступать в новый день, и провожать предыдущий — нет ничего трогательней этой привязанности. Животным непостижимы высокие чувства, но никто не смеете упрекнуть их в низменности — она им недоступна. Что касается моего желания стать, или если угодно, переродиться голубем, всё просто: тогда я получу возможность выполнять ваши поручения. Вы знаете: это доставляет мне удовольствие.       — Ах, вот как.       — Вот так.       Множество подобных разговоров, происходило между ними тем, и другими днями. Не изменяя себе, они встречались исключительно по субботам. В этом постоянстве было что-то романтическое, и часто по возвращению домой, Сакура мыслями оставалась в парке. По будням, занимаясь бумагами, или отдавая указания служкам, она измышляла новые темы для беседы с Сайем. Ей нравилось, как он отвечал, как умел завуалировать остающиеся без ответа признания, и сделать их ещё более трогательными — так в солнечный день, непритязательный предмет отбрасывает красивую тень.       Это волновало Сакуру томными вечерами, когда душа, отдаваясь поэтическому настроению, устремляется за горизонты действительности. Служки неоднократно заставали госпожу сидящей в саду, смотрящей на облака, или наблюдающей за кувшинками скользящими по кристальной глади пруда. В такие моменты она думала, сколько отрады приносит невинность, и сколько пороков скрывается в браке. Когда люди только совершают первые шаги к сближению, разве не счастливы они? Пошлость ещё не овладевает их желаниями, и эти два радостных создания, только упиваются компанией друг друга.       Чем чаще Сакура размышляла об этом, тем сильнее становилась её привязанность к Саю. Она признавалась себе, что любит этого наивного мечтателя, но любовью сестринской, недостижимой для порока, и потому такой особенной. Потерять его, означало утратить нечто большее, чем хорошую компанию. Это означало утратить веру в мир, где могут существовать такие чувства.       Раз в две недели, один из служек доставлял свиток от Сайя. Его приносил Саи-младший, летающий отныне ничуть не хуже собратьев. В этих посланиях, кроме привычных рисунков, Сакура обнаруживала письма самого невинного характера. Встретившись в субботу, они обсуждали их содержимое, чаще всего бытовые неурядицы произошедшие за время короткой разлуки, или последние сплетни в поместье. Говорили, что кухарка носит ребёнка от лесничего, а каге намерен заказывать бюст. Темы не имели значения.       На одной из недель, служка попросила на время съездить к родным. Сакура отпустила, и только после поняла, что теперь придётся отправляться на субботнюю прогулку в одиночку. Ей сделалось страшно. Ещё ни разу, она не приходила на встречу с Сайем одна, и это её появление, могло породить неприятные слухи, стоило случайному знакомому увидеть их вместе.       Но ещё больше Сакура боялась расстроить Сайя. Пренебречь субботней прогулкой, казалось ей предательством, ужасным ударом в спину. И верно, он станет ждать, волноваться не застав под сенью ивы знакомый силуэт, и кто знает, чем всё обернётся.       Сакура долго колебалась, но наконец, страх обидеть Сайя, возобладал над мнением окружающих. Она решила идти одна.       Они встретились возле парка. Сходили покормить голубей, и пошли на своё место. Учитывая стеснённое положение Сакуры, оставленной без служки, а значит и без корзинки со всеми её радостями, Сай обещал сделать всё возможное, чтобы восполнить этот удручающий пробел.       Когда они вошли под сени, отодвигая пышную листву, как волшебный покров созданного им мира, Сай постелил на землю хаори. Поддерживая Сакуру под руку, он помог опуститься, а сам занял место подле; ещё никогда им не доводилось сидеть так близко.       — Извините, госпожа Харуно, мне нечего вам предложить, кроме своей скромной компании.       — Этого будет достаточно. Но вы лукавите, друг мой, говоря, будто вам нечего предложить. У вас ещё есть планшетка.       Действительно, Сай не забыл планшетку.       — Вы желаете рисовать?       — А вы желаете учить?       — Почту за честь.       — Предупреждаю: ученица из меня скверная.       — Подстать учителю.       Сакура рисовала редко, и если случалось работать грифелем, скорее чертила схемы на заданиях, чем списывала пейзажи. Она сказала об этом; Сай успокоил её. И расположившись позади, объяснял с чего начать, как правильно держать грифель, и посвятил в сотню других мелочей.       Его томный шёпот, как прикосновения к коже лепестков, обдавал ухо Сакуры тёплыми веяниями. Случалось, она задерживала взгляд на его глазах, читая то возвышенное, что возникло между ними, и смахивая это ресничками, клонила голову на бок, продолжая медленно водить грифелем по планшетке.       Она рисовала голубку.       — Ничего не выходит. — Всё повторяла Сакура.       — Вы несправедливы к себе. — Твердил Сай.       И перенимая грифель, поправлял линии рисунка.       Закончив с первой голубкой, Сай быстро нарисовал вторую, написав под ней своё имя. Сакура написала своё.       — Я подарил вам десятки рисунков, госпожа Харуно, но этот разрешите оставить себе.       — Он будет только смущать вашу планшетку.       — Верно, поэтому я повешу его над кроватью.       По наступлению вечера, Сай настоял на том, чтобы проводить свою новоявленную ученицу за покупками. Действительно, следовало купить некоторые продукты, поэтому она с удовольствием воспользовалась его помощью. Расстались они возле ворот поместья. Никто из служек этого не видел, и Сакура полностью спокойная на этот счёт, безмолвно радовалась прошедшему дню.       В середине недели вернулась служка. За время отсутствия она здорово похорошела, и если судить по новым серёжкам, завела удачную интрижку. Сакура не спрашивала ни о чём; всё читалось на сияющем лице. Будучи любимой, каждая на свой лад, они сблизились ещё больше, и вечерами всё чаще рассказывали о тех неловких, но таких интересных мелочах, заставляющих сердце трепетать, а щёки краснеть. Слушая эти истории, Сакура думала о Сайе.       Сай же, казалось, совсем о ней позабыл. Приближалась пятница, а она не получила ни одного письма, ни одного свитка, ни даже записки. Сначала Сакура винила в этом служек, возможно нашедших весточку и не передавших госпоже, молчавших отныне, чтобы не навлечь гнев. Но это не могло быть так, ведь все эти полгода, Саи-младший всегда прилетал, а встречающие его, спешили передать содержимое лётной корзинки в нужные руки.       В субботу утром, Сакура узнала о причине этого странного безмолвия. Занимаясь туалетом, она обнаружила на своём столе рисунок, тот самый, что рисовала на прошлой неделе. Он был порван, а снизу, под знакомой голубкой, значилось только одно имя «Сакура».       Страшное предчувствие овладело ей. Не оставалось сомнений, что некто донёс мужу о невинном художнике из парка. Больших трудов стоило унять тревогу, и ещё больших позволить нанести себе макияж. Всё внутри неё рвалось бежать, но она стоически терпела утренние приготовления. В этот день, казалось, они тянулись особенно долго.       Ноги отказывались повиноваться, когда они со служкой вышли из поместья. Сакура думала что упадёт, но слабая надежда в сердце, даровала стойкости, и вот, они добрались до парка.       В спешке миновали ставшую родной аллею, увидели издали иву по осени сбрасывающую покров. Сайя под ней не оказалось; вместо него на земле, укрытый жёлтыми листьями, лежал растерзанный голубь. Осталось от него немногое, и по тому тельцу, парочке перьев и надломленному крылу, Сакура признала в нём Саи-младшего.       Над ним, приколотая к стволу кунаем, висела вторая часть знакомого рисунка. Подпись под ним, перечёркнутая застывшей кровью, гласила: «Сай».       Сбросив оцепенение, Сакура велела похоронить бедное животное под плакучей ивой.       Когда служка забрасывала ямку землёй, Сакуре казалось на дне лежит нечто большее, чем обезображенный труп: их проведённые вместе с Сайем часы, невинные сантименты расточаемые шёпотом, многозначительные вздохи — нить чакры связывающая их оборвалась, когда замерло сердце голубя. И не оставалось сомнений, что сердце Сайя замерло вслед за ним; Сакура почти физически чувствовала это, но ей хватило благоразумия подавить слёзы. Единственное, чем она могла выдать своё волнение — это поднятое перо, последняя память об этом скоропостижном союзе.       Закончив с захоронением, они покинули парк, и больше туда не возвращались.       Такую историю рассказала госпожа Харуно, когда я спросил о чучеле маленького голубя. Оно и по сей день стоит на её рабочем столе, между двумя толстыми стопками рисунков.