Глава 10

      Башня Хокаге была, как всегда, полна движения. Шиноби сновали по коридорам, курьеры несли свертки, клерки перекладывали бумаги. Именно в этой суматохе Сакура и выследила его.       Какаши шел быстрым, целенаправленным шагом в сторону архивов, его взгляд был отсутствующим, погруженным в собственные мысли. Он не заметил ее, пока она не возникла прямо на его пути.       — Какаши, мне нужно с тобой поговорить. Срочно.       Он чуть не наткнулся на нее, остановившись в последний момент. В его взгляде мелькнуло легкое раздражение, быстро смененное привычной маской вежливости.       — Сакура, — он попытался обойти ее. — Сейчас не время. Мне срочно нужны архивы, нужно проверить один из пунктов в договоре с Страной Железа по поставкам стали для новых кунаев. Делегация ждет ответа до вечера.       — Это займет пять минут! — она не отступала, шагая рядом с ним. Он не остановился, и ей пришлось идти почти бегом, чтобы поспеть за его длинными шагами. — Если ты вдруг забыл, больница организует благотворительный вечер "Цветение надежды" через неделю. Это не просто светское мероприятие, Какаши! Будет сам дайме со свитой, все видные кланы, торговые гильдии. Мы собираем средства на новое отделение для детей-сирот, тех, кто потерял родителей в последних конфликтах. Мне нужна твоя подпись на выделение средств из казны Хокаге и... — она запнулась, пытаясь совместить деловой тон с чем-то личным, — ...и твое мнение. Как Хокаге. Твое присутствие и одобрение могут удвоить, нет, утроить пожертвования!       Он бросил на нее искоса удивленный взгляд, не сбавляя скорости.       — Мое мнение? По поводу суммы? Сколько тебе нужно?       — Не только! — они уже подходили к тяжелым дверям архивов. Сакура, не сдаваясь, продолжала сыпать фактами. — Я уже договорилась с кланом Яманака об оформлении зала, Акимичи предоставят угощения по себестоимости, но мне нужно официальное распоряжение о выделении охраны и... — она снова запнулась, чувствуя, как ее уверенность тает под его отсутствующим взглядом. — ...и твое мнение по поводу... цветовой гаммы.       Какаши на мгновение замер у дверей, затем рассмеялся — коротким, сухим, почти беззвучным смешком.       — Ты дергаешь меня из-за переговоров о национальной безопасности, чтобы спросить о... цветовой гамме? — он толкнул дверь, и они вошли в царство тишины и пыли. — Сакура, я доверяю твоему вкусу. Выбирай что угодно. Хоть радугу.       — Но ты же Хокаге! — настаивала она, следуя за ним вглубь лабиринта стеллажей. Ее голос гулко отдавался под высокими сводами. — Твое мнение важно для имиджа! Белый — цвет чистоты и милосердия, но он слишком нейтральный, безликий. Зеленый — цвет роста, жизни, но он может ассоциироваться с медицинским мундиром, а это слишком узко. Или, может, добавить немного синего, цвета верности и гармонии, нашего деревенского цвета? Или золотой, чтобы подчеркнуть статус и важность мероприятия, но не выглядеть при этом вычурно?..       Она продолжала болтать, заполняя словами тягостное пространство между ними, пока он шел между высокими стеллажами, заставленными свитками. Его глаза бегло скользили по корешкам, он искал что-то конкретное, явно поглощенный своей задачей. Ее слова, казалось, долетали до него сквозь толщу воды, отскакивая от брони его концентрации.       — ...и если мы выберем синий, то скатерти должны быть кремовыми, чтобы не создавать слишком мрачную атмосферу, а центральные украшения...       ...Внезапно он замер. Все его тело напряглось, как у охотничьей собаки, почуявшей дичь. Шаринган не активирован, но этого достаточно, — промелькнуло в голове Какаши. Знакомый резкий запах старческой кожи и сушеных трав. Юриме.       Его голова резко повернулась к входу в их проход. В его глазах не было ни рассеянности, ни раздражения — только мгновенная, острая концентрация, притупившая все остальные чувства.       — Тихо, — его голос был не громче выдоха, но в нем прозвучала такая стальная команда, что у Сакуры перехватило дыхание. Она не поймет, если не почувствует сама. Слишком поздно объяснять.       Она не успела ничего спросить. В следующее мгновение его рука обхватила ее за талию, резко отдернув с прохода в глубокую нишу между стеллажами. Слишком тесно. Слишком близко. Его тело, твердое и неумолимое, с силой прижало ее к холодной каменной стене, а ладонь в грубой перчатке плотно закрыла ей рот, заглушая любой возможный звук. Тепло его кожи сквозь ткань было обжигающим контрастом на ее внезапно похолодевших губах. Он никогда... Он не прикасался так просто так, — пронеслось в ее голове, пока сердце бешено колотилось где-то в горле.       — Скрой чакру. Сейчас же, — он прошипел ей прямо в ухо, и его дыхание, согретое внутренним огнем ярости, обожгло кожу. В его голосе не было просьбы. Это был приказ, выкованный в тысячах засад и погонь.       Она повиновалась на инстинкте, выработанном за годы миссий, подавив свою яркую, заметную для любого сенсора энергию до уровня обычного, ничем не примечательного человека. Что происходит? Кого он услышал? Она чувствовала каждую мышцу его тела, напряженную, как пружина, готовую сорваться. Он не просто прятался. Он прислушивался, весь превратившись в один большой орган слуха, уловив то, что было недоступно ей.       И тогда она тоже услышала. Голоса. Медленные, размеренные шаги, гулко отдающиеся по каменному полу. И знакомую, ледяную чакру, от которой кровь стыла в жилах.       Юриме Абураме.       Здесь.       — ...не убедительны, — доносился шипящий, старческий голос, разрезая тишину архива. — Они даже не пытаются. На них смотреть противно. Два актера, забывшие свои роли.              — Терпение, Юриме, — это был голос Хомуры Митокадо, усталый и невозмутимый.       — У нас есть месяц. Не больше. Если прогресса не будет... у нас есть другие варианты. Племянница дайме уже проявляет интерес, ее клан был бы не против породниться с Хокаге. Деревне нужен символ, пример для подражания. Нам нужен наследник, а не этот... спектакль.       Их шаги и голоса медленно удалялись, растворяясь в лабиринте архивов, оставляя за собой шлейф ледяного презрения.       Какаши не двигался еще несколько долгих секунд, все так же прижимая Сакуру к стене, его рука все еще лежала у нее на рту. Она чувствовала, как бьется его сердце — ровно, но невероятно быстро, как у загнанного зверя, вынужденного к бездействию. Это был не страх. Это была ярость. Холодная, концентрированная ярость, которую он не мог выпустить наружу. Они уже подбирают замену. Прямо у них под носом. Считают месяцы, как торагши на рынке.       Наконец он медленно, почти нехотя, отпустил ее и отступил на шаг. Его лицо было бледным, а взгляд — острым, как отточенный кунай, готовый вонзиться в невидимого врага.       — Что... — начала Сакура, ее голос дрогнул от адреналина и унижения, но он резко поднял руку, снова заставляя ее замолчать. Он снова слушал, всеми фибрами души убеждаясь, что они окончательно одни, что эти стены больше не имеют ушей. Он обернулся к ней. В его глазах не осталось и следа от того рассеянного человека, которого она отловила в коридоре.       — Кажется, — его голос был тихим и опасным, обретая ту самую ядовитую легкость, которая появлялась у него перед самыми рискованными миссиями, — нам нужно срочно определиться с этими чертовыми цветами. И не только с ними. Нашему... спектаклю требуется срочная репетиция.       Его пальцы впились в ее плечо с такой силой, что кость хрустнула. Вторая рука уже выписывала в воздухе сложные печати. Телепортация. Сейчас. Пока гнев не вырвался наружу. Мысль билась в его сознании, горячая и яростная.       Сакура попыталась вырваться, но пространство уже сжималось вокруг них, выворачивая внутренности. Через мгновение они стояли в полумраке гостиной особняка Хатаке, где пыль медленно танцевала в лучах полуденного солнца.       — Выпусти! — она вырвалась, отскакивая от него, как от раскаленного металла. Ее лицо исказила гримаса ярости. — И не смей таскать меня как вещь!       Она не понимала. Не понимала, что каждое ее движение, каждый взгляд, полный ненависти, лишь приближает тот момент, когда они придут за ней.       Какаши повернулся к ней, и его обычная маска рассеянности треснула, обнажив голый, холодный металл воли под ней.       — Хочешь сохранить свое место? Свою роль? Свою мнимую власть? — его слова падали как удары хлыста. — Тогда прекрати вести себя как разгневанный ребенок. Они дали нам месяц, Сакура. Месяц, чтобы доказать, что этот брак чего-то стоит. Или они найдут мне жену посговорчивее.       — Найдут?! — она фыркнула, ее гнев нашел новую, более удобную мишень. — Эта старая гиена Юриме думает, что может просто... выбросить меня? Как отработанный материал? После всех лет службы, после того, как я согласилась на этот... этот фарс с тобой?!       Она говорила «с тобой», как о чем-то презренном. И в этом была своя горькая правда. Она до сих пор ненавидела его за эти цепи. И все же... он не собирался отдавать то, что принадлежало ему, никому.       — Правда, — его голос стал ледяным, лишенным всяких эмоций, — в том, что твои прошлые заслуги — лишь пыль в архивах. Имеет значение только твое поведение сейчас. А оно отвратительно.       Он видел, как его слова бьют по ней, но это было необходимо.       — Благотворительный вечер, — продолжил он, не давая ей перевести дух. — Это не твой личный праздник. Это наша первая крупная публичная проверка. Мы будем безупречны. Ты будешь улыбаться. Я буду смотреть на тебя так, словно от тебя зависит мое дыхание. Мы будем танцевать. Мы будем демонстрировать нежность, даже если она будет вырвана из нас клещами. Мы дадим им ту картинку, которую они хотят видеть.       — А помолвка Саске и Хинаты? — выдохнула она, отступая и обнимая себя, будто замерзла. — Мы будем и там притворяться?       — Особенно там, — Какаши подошел к окну, глядя на темнеющий сад. — Мы будем старшей, мудрой парой, благословляющей новый союз. Мы покажем Совету, что их инженерные проекты жизнеспособны. Это усыпит их. Даст нам передышку.       Он почувствовал, как напряжение в комнате немного спало. Их гнев, сталкиваясь, достиг некоего неустойчивого равновесия. Не перемирие, но временное прекращение огня, продиктованное общей угрозой.       — И чтобы развеять их последние сомнения, — Какаши медленно повернулся к ней, его фигура была темным силуэтом на фоне заката, — нам нужен ребенок. Не когда-нибудь в будущем. В ближайшее время.       Воздух снова застыл. Но на этот раз в нем не было прежней ярости. Была тяжелая, гнетущая ясность.       — Это не просьба, Сакура. Это следующий ход в нашей игре. Единственный, который они не смогут оспорить.       Он видел, как она замерла, переваривая это. Не гнев, не отвращение — расчет. Та же холодная решимость, что была в его голосе, медленно отражалась в ее глазах.

***

      Сакура сидела за столиком в углу кофейни, механически перебирая салат и пытаясь сосредоточиться на списке поставщиков для благотворительного вечера. Бумаги были разложены вокруг тарелки, а в голове крутились сметы, цены и бесконечные организационные вопросы. Она наслаждалась редкими минутами одиночества, когда тень упала на ее бумаги.       — Место свободно?       Она вздрогнула и подняла голову. Над ней стоял Какаши. В обычной накидке, без мантии Хокаге, но с той же невыносимой невозмутимостью в глазах.       — Что ты здесь забыл? — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.       Он не ответил. Вместо этого он наклонился, быстрым движением приспустил маску и коснулся ее губ своими. Поцелуй был быстрым, почти формальным, но достаточно интимным, чтобы заставить пару за соседним столиком обменяться понимающими взглядами.       — И тебе доброго дня, любимая, — произнес он достаточно громко, чтобы его услышали. А затем, отстраняясь и снова поправляя маску, он шепнул так, что лишь она могла расслышать: — Улыбайся. На нас смотрят даже из окна напротив.       Сакура почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заставила уголки губ поползти вверх в подобие улыбки. Прежде чем она успела что-то сказать, он поймал взгляд официантки и сделал легкий жест рукой.       — Эспрессо, двойной. Без сахара. — Его голос прозвучал привычно и естественно, будто он заходил сюда каждый день.       Какаши уселся рядом с ней на диван, развалившись с видом полнейшего расслабления. Он перекинул руку через спинку дивана позади нее, не касаясь, но ясно обозначая свое право находиться здесь. Его пальцы лежали в сантиметре от ее плеча, и она чувствовала их тепло.       — Решил, что свитки сами себя не прочитают, а вот пообедать с прекрасной женой — дело куда более неотложное, — объявил он тем своим ленивым, растянутым тоном, который она в последнее время научилась ненавидеть. — Соскучился.       — Как мило, — ее собственный голос прозвучал слащаво и фальшиво даже для ее собственных ушей. Она отложила вилку. — А документы на выделение средств ты, случайно, не подписал? А то мне уже цветы заказывать, а депозит без твоей печати не внести.       — Всё в порядке, всё подписано, — он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. Его взгляд блуждал по залу, но она знала — он отмечал каждую реакцию, каждый взгляд, брошенный в их сторону. — Выбирай самые дорогие орхидеи. На что еще мужья-Хокаге, как не на то, чтобы баловать своих жен? Она заставила себя рассмеяться — легким, серебристым смехом, который когда-то был естественным, а теперь давался с трудом.       — Ты меня избалуешь!       — Это входит в мои планы, — парировал он, и его глаза прищурились в улыбке.       Именно в этот момент движение за окном привлекло ее внимание. По противоположной стороне улицы шли двое. Высокий, темноволосый мужчина в простой одежде, но с неизменной гордой осанкой, и женщина с сиреневыми волосами, чья поза выражала такую скованность, что ее было почти больно видеть. Саске и Хината. Они шли, сохраняя почтительную дистанцию, не глядя друг на друга, словно их вели на казнь.       Сакура невольно застыла, наблюдая за ними.       — Хиаши настоял, — тихо произнес Какаши, следя за ее взглядом. Его пальцы позади нее слегка пошевелились, почти бессознательный жест. — До официального объявления помолвки они должны начать появляться на публике вместе.       — Выглядит так, будто он ведет ее на эшафот, — не удержалась Сакура, и вся ее наигранная веселость мгновенно испарилась.       — Эшафот бывает разным, — так же тихо ответил Какаши. — Иногда он выглядит как брачный алтарь. А иногда... — его взгляд скользнул по ее лицу, — ...как столик в кофейне.       Его слова повисли в воздухе, горькие и правдивые. Они оба играли свои роли. Так же, как и эти двое на улице. Просто их тюрьмы были украшены по-разному.       Сакура снова посмотрела на Саске и Хинату, пока они не скрылись из виду. Затем она глубоко вздохнула, снова подняла свою фальшивую улыбку и повернулась к Какаши.       — Так о каких орхидеях ты говорил? — ее голос прозвучал неестественно бодро. — Даймё, говорят, обожает белые с фиолетовой сердцевиной. Но не будет ли это выглядеть... слишком подобострастно?       Она пытается. Чертовски старается, — промелькнуло у Какаши. Он видел напряжение в ее челюсти, легкую дрожь в уголках губ, которую другие могли бы принять за улыбку. И ведь могла бы просто молчать, демонстративно игнорировать его. Но нет. Она включилась в игру. Ради чего? Ради того, чтобы остаться здесь? Или просто из упрямства?       — Даймё обожает, когда ему льстят, но предпочитает, чтобы это делали с изяществом, — ответил он, его тон был легким, почти игривым, но взгляд оставался внимательным и аналитическим. Он сделал глоток из ее стакана с водой, не спрашивая разрешения. — Белые орхидеи... Слишком похоже на свадьбу. На похороны. На больничную палату. Выбирай что-то жизнерадостное. Оранжевые лилии. Или желтые хризантемы. Цветы солнца. Символ оптимизма и... плодородия.       Он намеренно сделал паузу на последнем слове, наблюдая за ее реакцией. Ее улыбка не дрогнула, но зрачки сузились, а взгляд стал острее.       — Хризантемы, — повторила она, как бы обдумывая. — Возможно, ты прав. Они выглядят... устойчивыми. Жизнеутверждающими. — Как же она ненавидела эту пантомиму. Ненавидела его спокойствие. Ненавидела, что он может вот так, за считанные секунды, превратить разговор о цветах в политическое заявление.       — Именно, — он кивнул, его рука на спинке дивана наконец опустилась, и его пальцы легли ей на плечо. Прикосновение было легким, почти невесомым, но она вздрогнула, как от удара током. Она все еще не привыкла. Хорошо. — И еще насчет меню. Акимичи, конечно, великолепны, но их порции... несколько деревенские. Для даймё и его свиты нужна утонченность. Поговори с кланом Сиратори, у них есть повар, специализирующийся на кухне Страны Воды. Маленькие порции, изысканные вкусы. Это произведет впечатление.       — Ты уже все продумал, — заметила она, и в ее голосе прозвучала едва уловимая колкость.       — Я всегда все продумываю, — его палец начал медленно водить по ее плечу, рисуя невидимые узоры. Это был одновременно и ласковый жест для посторонних, и напоминание для нее. Напоминание о его контроле. — Особенно когда речь идет о... нашем общем успехе.       Пока он предавался ласкам, подошла официантка с маленькой чашкой дымящегося кофе. Какаши кивнул ей с легкой улыбкой, взял чашку и сделал первый глоток, прежде чем та успела отойти.       Сакура заставила себя расслабиться под его прикосновением, сделать вид, что это приятно. Ее собственная рука поднялась и легла поверх его, пальцы сомкнулись на его запястье. Со стороны это выглядело как нежность. Но ее ногти впивались в его кожу через ткань перчатки.       — Сиратори? — она подняла бровь, сохраняя сладкую улыбку. — Их услуги стоят как выкуп за мелкого даймё. Ты уверен, что казна Хокаге потянет такие траты на детский благотворительный вечер?       — Для имиджа счастливой процветающей пары никакая цена не будет слишком высокой, — его глаза сузились в улыбке. — К тому же, это инвестиция. Увидев такой уровень, торговые гильдии сами увеличат пожертвования. Никто не захочет ударить в грязь лицом.       — Гениально, — ее голос прозвучал почти искренне, если бы не легкая дрожь в кончиках пальцев, все еще сжимавших его запястье. — Тогда, наверное, мне стоит сегодня же отправиться к Сиратори. Если, конечно, ты можешь обойтись без меня на пару часов, милый.       — Я постараюсь пережить эту разлуку, любимая. — он наклонился и снова поцеловал ее в щеку, его губы были холодными через ткань маски. — Но вернись до заката. Мы... обсудим остальные детали. Без свидетелей.       Его взгляд говорил обо всем, что осталось невысказанным. О ребенке. О сроке.       Сакура почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она отстранилась, ее улыбка стала немного жесткой.       — Конечно, дорогой, — ее голос прозвучал сладко, как сироп. — Как же иначе.       Она собрала свои бумаги, движения были точными и собранными. Какаши наблюдал, как она уходит, его маска безразличия вернулась на место, как только она вышла за дверь. Но его пальцы все еще чувствовали жар ее кожи и давление ее ногтей. Это было их общее безумие — тщательно продуманное, яростное и абсолютно необходимое. И оба они были заложниками не только Совета, но и друг друга.

***

      Последние несколько часов Сакура провела в настоящей битве, требующей иного рода выносливости, нежели поле боя. Переговоры с кланом Сиратори оказались изматывающим сражением на истощение. Их глава, утонченный мужчина с холодными глазами, торговался за каждую мельчайшую деталь с безразличием самурая, назначающего цену за свою шпагу. Счет, который он в итоге выставил, заставил ее сглотнуть ком в горле, но она подписала его ровным почерком, мысленно пообещав себе выбить из Какаши дополнительные ассигнования на новое реанимационное оборудование в качестве моральной компенсации.       После Сиратори последовала встреча с представителем клана Яманака по поводу оформления. Ино, к счастью, отсутствовала, и ее заместитель, хоть и был безупречным профессионалом, оказался одержим символизмом.       — Желтые хризантемы? О, проницательный выбор, госпожа Хатаке! — воскликнул он, и Сакура почувствовала, как ее собственная улыбка коченеет на лице. — Солнце, жизненная сила, долголетие! — Его слова звенели в ее ушах ядовитым диссонансом. Она лишь кивала, чувствуя, как под маской профессионализма копится усталость, тяжелая и липкая, как смола.       Ближе к вечеру, с папкой, набитой договорами и счетами, вес которой казался моральным, а не физическим, она наконец вернулась в больницу.       Ноги гудели от долгого стояния и ходьбы по городу, а в висках пульсировала знакомая тяжесть — не мигрень, которую она могла бы рассеять одним лишь усилием воли, а глухое напряжение, рожденное из бесконечных переговоров, притворных улыбок и необходимости помнить каждое слово, каждый жест, оценивая его потенциальную стоимость.       Все, чего она хотела, — это добраться до своего кабинета, на несколько минут отключиться от всего и позволить чакре мягко снять это мышечное напряжение, прежде чем закончить рабочий день.       Она шла по длинному, выложенному безупречно чистой плиткой коридору, ведущему в ее крыло, как вдруг из-за угла, у комнаты для перекуса, донеслись приглушенные, но оживленные голоса. Две молодые медсестры, Хана и Ами, стояли, попивая сок, их головы были близко наклонены друг к другу в универсальной позе, знакомой всем сплетницам мира.       Сакура машинально замедлила шаг, на мгновение застыв в тени арочного прохода. Разумом она понимала, что следует пройти мимо, не обращая внимания, но ноги будто приросли к полу. Какая-то часть ее, измотанная и уязвимая, жаждала — или боялась — услышать, каким видят их союз со стороны.       — ...а я тебе говорю, я сама видела! — с жаром шептала Хана, ее глаза блестели азартом охотницы за новостями. — В той кофейне возле башни Хокаге! Он подошел к ее столику, наклонился и... поцеловал! Прямо так, при всех! Без всякой маски!       — Не может быть! — Ами прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать довольное хихиканье. — Господин Хокаге? Наш вечно отстраненный гений? Он же всегда такой... недосягаемый.       — А с ней — нет! — настаивала Хана, жестикулируя так, что сок чуть не расплескался. — А потом сел рядом, руку вокруг нее обвил, вот так... И она такая вся сияющая, смеется, глаза горят. Выглядели такими... настоящими. Просто идеальная пара. Прямо как в тех сентиментальных романах, что сестра моя обожает, знаешь, «Ича-ича: Нежные узы» или «Ича-ича: Пламя в тумане».       Слова прозвучали в ушах Сакуры с такой горькой иронией, что она чуть не задохнулась. Если бы они знали. Если бы они видели, как его пальцы, скрытые тенью, впиваются ей в плечо с силой, не оставляющей синяков, но отдающейся болью в самой душе. Слышали, как его шепот, сладкий для посторонних, режет слух ледяными угрозами и расчетливыми приказами. Она почувствовала, как по спине пробежала знакомая холодная дрожь. Их спектакль удался. Они обманули всех. И в этом успехе было что-то гнетущее и отвратительное, словно она стала соучастницей в осквернении самого понятия близости.       — Им просто нужно время, — с видом знатока заключила Ами, делая глоток сока.       — Помнишь, каким он был после... ну, после всего того, что случилось в его жизни. Тени, которые он всегда носил с собой. А госпожа Хатаке... она всегда была такой сияющей, такой... живой. Может, она наконец смогла растопить тот лед?       Растопить лед? Сакура чуть не рассмеялась — горько, безнадежно. Она лишь добавила ему еще один слой инея. И он ей — тоже. Они не согревают друг друга. Они просто... делят одну клетку, две раны, которые, кажется, лишь кровоточат сильнее от близости.       Она уже собралась было двинуться дальше, решив положить конец этому мазохизму, как слова Ханы снова приковали ее к месту.       — Кстати, о парах! — голос медсестры снова понизился до заговорщицкого шепота. — Ты слышала новейшую? Про Учиху Саске и Хинату-сан?       Сердце Сакуры на мгновение замерло, а в горле встал ком. Уже. Слухи разносятся так быстро.       — Нет? Что с ними? — оживилась Ами, наклоняясь ближе.       — Марико из отдела снабжения видела их сегодня днем. Они шли по коммерческому кварталу. Вместе. Не разговаривали, просто шли. Но представляешь? Учиха Саске и Хината Хьюга! — Хана выдохнула, полная значимости момента. — Говорят, они выглядели... ну, знаешь. Очень официально. Как будто их вели на церемонию, а не на прогулку. Но все равно! Может, деревню ждет новая великая пара? После господина Шестого и нашей госпожи Сакуры, конечно.       Великая пара. Слова отзывались в Сакуре глухим эхом. Она снова увидела их в окне кофейни — два одиноких силуэта, разделенных безмолвной пропастью долга и чуждости. Не великая пара. Еще одна жертва. Еще один тщательно поставленный спектакль, разыгрываемый по воле старейшин на сцене под названием «процветающая Коноха».       Она больше не могла этого выносить. Сделав глубокий, выравнивающий дыхание вдох и выпрямив плечи с усилием, которое стоило ей немалых сил, Сакура шагнула из тени.       — Добрый вечер, дамы, — ее голос прозвучал ровно, профессионально и холодно, как сталь скальпеля, заставив обеих медсестр вздрогнуть и выпрямиться, как на параде. — Не слишком ли увлекательны сегодняшние светские хроники, чтобы отвлекать от обязанностей?       — Госпожа Хатаке! Простите! — залепетала Ами, ее лицо залилось ярким румянцем смущения.       — Мы просто... — начала Хана, беспомощно опуская стакан с соком.       — Я вижу, что «просто», — Сакура прошла мимо них, не замедляя шага и не оборачиваясь. Ее каблуки отбивали четкий, безжалостный ритм по кафельному полу, заглушая любой возможный ответ. — Надеюсь, к началу вечернего обхода ваши исторические изыскания завершатся, и вы вспомните, что находитесь в медицинском учреждении, а не на смотровой площадке для наблюдения за личной жизнью деревни.       Она вошла в свой кабинет, закрыла дверь с тихим, но окончательным щелчком и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу. Тишина и одиночество, которых она так жаждала, наконец обрушились на нее, но не принесли обещанного покоя. В ушах все еще звенели восторженные, обманутые голоса.       Ее взгляд упал на левую руку, все еще сжатую в напряженный кулак. Она медленно разжала пальцы. Безымянный палец обтекало обручальное кольцо — изящное, но простое, без излишеств. Не символ любви, а печать договора. В тусклом свете заходящего солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, металл холодно поблескивал, напоминая не о страсти, а о сделке.       Они купились на ложь. Все купились. И теперь эта ложь должна была стать еще грандиознее, еще глубже. Проникнуть в самые сокровенные уголки их жизни. До ребенка. До ночей, которые будут не вынужденной близостью, а самой изощренной частью их тщательно продуманного, отвратительного представления.       За окном садилось солнце, окрашивая небо Конохи в багровые и золотые тона. Цвета, подумала Сакура с новой, щемящей горечью, идеально подходящие для вечера, который она организовывала, — вечера, целиком построенного на лжи, притворстве и тихом, невысказанном отчаянии, тщательно скрытом за улыбками, безупречными манерами и жизнерадостными желтыми хризантемами.

***

      Тишина в саду клана Хьюга была особого свойства — не мирная, а насыщенная, густая, как студень. Осенний воздух, напоенный ароматом опавшей хвои, влажной земли и дымком из печных труб, казалось, сам приглушал любые звуки. Хината сидела в позе для медитации на затененной веранде, выходившей во внутренний двор. Ее ладони покоились на коленях, пальцы сложены в бессознательную печать умиротворения, которую она пыталась впечатать в собственное нутро.       Она не видела окружающий мир глазами — оголенные ветви деревьев, серый камень дорожек, — но ощущала его всем существом через Бьякуган, даже не активируя его. Каждая песчинка, каждый узор на камне излучали покой и незыблемый порядок. Порядок, который был и ее тюрьмой, и ее убежищем.       Мысли ее, однако, были далеки от умиротворения. Отец сказал «в ближайшее время». Но что это значит? День? Неделя? Месяц? С того дня в коридоре, когда холодное обращение «Саске-сан» и суровый взгляд отца сложились в безрадостную картину ее будущего, она жила в состоянии тягостного ожидания. Она знала. Но знание это было абстрактным, как предсказание в старом свитке. Теперь же оно должно было обрести плоть и кровь.       Шаги, приближающиеся по гулкой деревянной галерее, были настолько легкими и осторожными, что обычный человек их бы не услышал. Хината не повернула головы, но ее поза стала чуть более собранной, чуть более ожидающей.       — Хината-сама, — тихий, почтительный голос служанки прозвучал прямо за ее спиной. — Господин Хиаши просит вас к себе в кабинет.       В груди что-то холодное и тяжелое оборвалось и упало в самое нутро. Пришло время.       — Благодарю, — ее собственный голос прозвучал ровно, выдавая лишь легкую хрипотцу. — Я иду.       Она поднялась с неспешной, отточенной грацией, которой ее обучали с детства. Каждое движение должно быть безупречным. Даже когда внутри все сжимается в холодный, испуганный комок.       Кабинет отца пах старым деревом, лаком для меча и суровой, непоколебимой властью. Хиаши сидел за своим массивным столом, его спина была прямой, как клинок. Он не предложил ей сесть.       — Хината. Через час за тобой зайдет Учиха Саске. Вы отправитесь на первую официальную прогулку.       Имя, уже знакомое и от того не менее пугающее, прозвучало как приговор. Не удивление, а горькое подтверждение самых тяжких предчувствий сжало ее горло. Так скоро.       — Отец... — она начала, и ее голос дрогнул, выдавая смятение. Она искала слова, не чтобы возразить — это было невозможно, — а чтобы понять. — Почему... почему именно он? Союз... я понимаю его необходимость. Но Саске... он... он словно буря. Как мы можем...?       — Ты думаешь, я предлагал ему тебя из прихоти? — холодно отрезал Хиаши, его взгляд был тяжелым и не допускающим возражений. — Это решение Совета. И оно гениально в своей стратегической простоте. — Он отложил кисть, которой что-то подписывал, и впервые за всю беседу посмотрел на нее прямо. — Клан Учиха, несмотря на все, что случилось, обладает уникальным наследием. Шаринган. Легендарная мощь. Союз с последним его носителем... это не просто брак, Хината. Это слияние двух величайших додзюцу крови Конохи. Это гарантия силы, престижа и незыблемого места за столом Совета на поколения вперед. Ваши дети...       Он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, но понятное обоим слово: наследники.       — ...будут олицетворением нового будущего деревни. Сила Бьякугана, помноженная на потенциал Шарингана... Совет видит в этом величайший стратегический актив. И мы, клан Хьюга, должны быть в эпицентре этого возрождения. Не другие. Мы. Он говорил о крови, о потенциале, о стратегии. Он говорил о детях как о «величайшем активе». В его словах не было места для нее, для Хинаты, для ее страхов или давно похороненных чувств. Она была сосудом. Инструментом. И сейчас ее направляли в руки другого инструмента, столь же острого, непредсказуемого и одинокого.       Хината опустила взгляд, сжимая пальцы в складках кимоно. Тяжесть, что легла ей на сердце, была почти физической. Она чувствовала себя не невестой, готовящейся к встрече с женихом, а разменной монетой в игре титанов.       — Я понимаю, отец, — прошептала она, и в этих словах была не покорность, а горькое, окончательное принятие своей судьбы.       — Иди. Приведи себя в порядок, — Хиаши снова взялся за кисть, разговор был окончен. — И помни: ты представляешь не только себя. Ты — лицо клана Хьюга.       Она вышла из кабинета, и ее шаги по длинному коридору были беззвучными, как у призрака.       Вернувшись в свои покои, она остановилась перед большим зеркалом в резной раме. Бледное лицо, огромные сиреневые глаза, полные непролитых слез и безмолвной тоски. Учиха Саске. Тот самый мальчик из академии, гениальный и отстраненный. Тот самый юноша, который сбежал из деревни. Тот самый мужчина, что вернулся, окутанный ореолом трагедии и невероятной силы. И теперь он... ее будущее.       Она провела пальцами по гладкой поверхности прически, поправила и без того безупречный воротник кимоно. Готовиться к встрече? Что это могло значить? Ничто не могло подготовить ее к этому. Ничто не могло изменить простого факта: через час она должна будет выйти к человеку, с которым ее связала чужая воля, и сделать первый шаг в их общую, предопределенную жизнь. И тяжесть этого знания давила на сердце свинцовой гирей.       — Хината-сама, — доложила служанка, робко выглянув в дверь. — Господин Учиха прибыл.       Сердце Хинаты совершило резкий, болезненный скачок где-то в районе горла. Она кивнула, не в силах издать ни звука, и медленно вышла в прихожую.       Саске стоял у входной двери, не снимая сандалий. Он был в своем обычном темном одеянии, без каких-либо знаков отличия. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась сконцентрированая энергия, готовность в любой момент двинуться с места. Его взгляд, темный и нечитаемый, скользнул по ней, быстрый и оценивающий, прежде чем уставился куда-то в пространство позади нее.       — Хината. Готова?       Его голос прозвучал ровно, без церемоний. Он стоял в дверях, и смотрел куда-то поверх ее головы. Просто «Хината». Ни «-сан», ни тем более «-чан. Это было... неожиданно. Странно обезличенно и в то же время снимало один слой формальности.       Она молча кивнула, чувствуя, как подступает комок к горлу, и вышла за ним. Первое, что обрушилось на нее за воротами резиденции Хьюга, — это взгляды. Десятки глаз, прикованных к ним. Шепотки, скрытые за ладонями, быстрые, украдкой брошенные взгляды. Смотрят. Все смотрят на них. Она чувствовала себя диковинным зверем в клетке, выставленным на всеобщее обозрение. Ее щеки залились румянцем, и она потупила взгляд, сосредоточившись на камнях мостовой.       — Привыкай, — его голос прозвучал тихо, почти в унисон ее мыслям. Он не смотрел на нее, глядя прямо перед собой. — Со мной так всегда. Теперь и с тобой. Они шли по оживленной улице, и Хината чувствовала каждый взгляд, как физическое прикосновение.       — Наруто... — она прошептала имя, больше для себя, но он услышал.       — Он узнает, — Саске ответил с той же безжалостной прямотой. — Если еще не знает. Его информационная сеть работает лучше, чем у АНБУ. — В его голосе мелькнула тень чего-то знакомого — убежденность в настойчивости того, кого он называл своим единственным другом.       Именно это заставило что-то острое и виноватое кольнуть ее под сердцем. Предательство. Мысль была иррациональной, болезненной. Наруто никогда не был ее. Его улыбка, его свет всегда были направлены на кого-то другого, на того, кто шел сейчас рядом с ней. Но годы тихой, безнадежной привязанности оставили свой след. И теперь, двигаясь рядом с Саске, она чувствовала, что предает те самые чувства, которые никто и не просил ее хранить.       Они миновали шумный рынок, и Саске неожиданно свернул в узкий переулок, ведущий к небольшому саду с видом на реку. Шум стих, сменившись шелестом опавшей листвы под ногами.       — Здесь дышать легче, — произнес он, останавливаясь у перил. Это не было заботой. Констатация факта.       — Спасибо, — тихо сказала она, все еще не решаясь посмотреть на него прямо. Он повернулся к ней, облокотившись спиной на перила, и скрестил руки на груди. Его темные глаза изучали ее.       — Ты думаешь про Сакуру. — не вопрос. Констатация факта.       Хината кивнула, сжимая холодные перила.       — Она... кажется, близка с Какаши-сама.       — Они женаты, — его ответ был таким же ровным, как поверхность реки. — Это меняет динамику любых отношений.       Он следил за ее реакцией, видя, как она переваривает эту информацию. В его глазах мелькнуло что-то острое — не сочувствие, а понимание. Понимание игры, в которую они все были втянуты.       — Сакура... — Хината сделала паузу, подбирая слова. — Она ведь в курсе? Про... нас?       Уголок губ Саске дрогнул в подобии усмешки.       — Сомневаюсь, что от нее что-то скрывают. Особенно когда дело касается политических решений деревни. — Он отвел взгляд, наблюдая за кругами на воде от упавшего листа. — Она обладает доступом к информации, которой у других нет. Его слова висели в воздухе, наполненные скрытыми смыслами. Он не сказал прямо, но дал понять — Сакура находится в эпицентре тех же сил, что и они. Возможно, даже глубже.       — Думаю, она относится к этому... с пониманием, — тихо сказала Хината, больше надеясь, чем веря в это.       Саске медленно повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым и пронзительным.       — Сакура всегда понимала больше, чем показывала. Даже когда мы были детьми. — В его голосе прозвучала странная нота — не тепла, но признания. Признания ее силы. — Сейчас она видит всю доску. И делает ходы соответственно.       Он оттолкнулся от перил, его движение было плавным и окончательным.       — Пойдем.       Он снова пошел, и ей снова пришлось следовать за ним. Но теперь в его словах, в этом жесте — увести ее от любопытных глаз — она смутно уловила нечто, кроме холодной обязанности. Возможно, просто нежелание лишнего внимания. Но возможно... что-то еще. Какую-то общую для них долю, пусть и вынужденную.       Они шли дальше по тропинке, огибающей реку. Неловкое молчание постепенно сменялось напряженным, но более осмысленным взаимоприсутствием.       — Насчет нашего... соглашения, — неожиданно начал Саске, не глядя на нее. Его голос по-прежнему был лишен эмоций, но в нем появилась деловая конкретика. — Я не собираюсь воспроизводить модель Хиаши. Ты не будешь заперта в четырех стенах. Твоя медицинская практика, твои обязанности в больнице и встречи с подругами — это твое.       Хината замерла, едва веря своим ушам. Она рискнула поднять на него взгляд. Он смотрел прямо перед собой, его профиль был резким и непроницаемым.       — Дом... тот, что отстроили для клана Учиха, — он сделал легкое ударение на названии клана, — будет в твоем распоряжении. Распоряжайся им как считаешь нужным. Наши общие счета также. Ты будешь иметь к ним полный доступ.       Он, наконец, повернул к ней голову, и его взгляд был тяжелым и прямым.       — Ты должна понимать, на что идешь. У тебя нет выбора. У меня — тоже. Но я не собираюсь быть тюремщиком. Или насильником.       Последнее слово повисло в воздухе горькой, но необходимой ясностью. Хината почувствовала, как камень свалился с души, сменившись новой, более сложной смесью чувств — облегчением и леденящим осознанием всей серьезности его слов.       — Я... понимаю, — прошептала она, и на этот раз в ее голосе была не только покорность, но и зарождающееся уважение к его прямоте.       — Хорошо, — он кивнул, как будто ставя галочку в невидимом списке. — Тогда, возможно, мы сможем найти способ сосуществовать, не делая друг друга несчастными сверх необходимого.       Он снова пошел вперед, и на этот раз Хината последовала за ним не как за надзирателем, а как за человеком, с которым ей предстояло выстроить сложный, но, возможно, не безнадежный компромисс. Впервые за весь день она почувствовала, что может дышать чуть свободнее. Пусть будущее оставалось туманным и пугающим, но в нем появился крошечный лучик — не надежды на любовь, но на минимально приемлемое человеческое отношение. И для начала этого было достаточно.       — Саске... — снова позвала она, набравшись смелости. На этот раз он остановился и обернулся, его взгляд был вопросительным. — Спасибо. За... за прогулку.       Он смотрел на нее несколько секунд, его лицо оставалось невозмутимым.       — Не за что, — наконец сказал он и повернулся, чтобы идти дальше. Быть может, их острова и не сольются в один. Но, возможно, между ними когда-нибудь будет наведен мост. Пусть даже шаткий и выстроенный из обломков их собственных сломанных судеб.

***

      Сакура с трудом добралась до дома. День, наполненный договорами, сплетнями и необходимостью постоянно носить маску, вытянул из нее все силы. Тишина огромного дома встретила ее гулким эхом. Сбросив сандалии и бросив папку с бумагами на приставной столик в прихожей, она направилась в спальню.       Она скинула с себя одежду, чувствуя, как вместе с тканью с плеч спадает часть дневного напряжения. Ей нужно было смыть с себя этот день. Пройдя в большую душевую, облицованную темным камнем, она резко повернула кран. Горячая вода хлынула с потолка мощными струями, окутывая ее облаком пара.       Она зажмурилась, запрокинула голову и подставила лицо под почти обжигающие струи. Вода смывала пот и городскую пыль. И именно в этот момент, сквозь шелест воды и гул в собственной голове, она ощутила это — не шевеление воздуха, а плотное, неоспоримое присутствие другого тела прямо за ее спиной.       Она резко обернулась, и ее глаза широко распахнулись.       Какаши стоял вплотную к ней. Совершенно обнаженный. Вода стекала с его светлых волос по лицу, с широких плеч, по груди, где на влажной коже проступали темные линии татуировок — сложные кандзи, значение которых, она до сих пор полностью не разгадала. Его обычная маска отсутствовала, обнажая лицо, которое даже сейчас, искаженное напряжением, оставалось чертовски привлекательным. Его глаза — темные и бездонные — горели тем самым огнем, который одновременно манил и пугал ее с самого начала.       Он не дал ей ни секунды на осмысление. Его руки впились в ее мокрые волосы, губы резко прижались к ее.       И она не сопротивлялась. Не потому что была слаба. А потому что смертельно устала. Устала бороться, устала сопротивляться этому темному, необъяснимому влечению, что тянуло ее к нему, несмотря на всю ненависть и презрение. Ее тело, измученное дневным напряжением, взбунтовалось против воли разума. Оно помнило его силу, его власть, ту животную магнетическую притягательность, которую она тщетно пыталась отрицать.       Ее руки сами поднялись и вцепились ему в мокрые плечи, удерживая, притягивая ближе. Гнев, копившийся весь день, нашел наконец выход, превратившись в ответную ярость. Сакура вцепилась в него, отвечая на его поцелуй с той же силой, кусая его губу до крови, чувствуя, как ее ногти впиваются в кожу, покрытую влажными татуировками.       Его руки скользили по ее мокрому телу — грубо, почти болезненно, исследуя, заявляя права. Одна ладонь прижалась к ее пояснице, прижимая ее к себе так, что она почувствовала каждую линию его мускулатуры, каждое доказательство его желания. Другая рука опустилась ниже, крепко сжав ее ягодицу, и он издал низкий, хриплый стон прямо ей в рот.       Пар сгущался вокруг них, закручиваясь в безумном танце. Шум воды заглушал все другие звуки — их прерывистое дыхание, хлюпание мокрых тел о камень, ее собственный сдавленный крик, когда его зубы впились в ее мокрую шею. Это было неистово, примитивно и до отчаяния необходимо. В этой ярости, в этой борьбе за доминирование в микроскопическом пространстве душевой, они наконец-то были честны. Никаких масок. Никаких ролей. Только два израненных зверя, вымещающих на друг друге всю накопившуюся боль, гнев и невыносимое, неконтролируемое влечение.       Его руки скользили по ее телу, словно пытаясь запечатлеть каждый изгиб через барьер воды и пара. Пальцы обвивали мягкие ткани ее бедер, оставляя временные отметины, которые она чувствовала даже сквозь всепоглощающее жжение внутри. Он развернул ее, прижав лицом к холодной каменной стене. Резкий контраст температур заставил ее вздрогнуть и издать приглушенный стон.       Его колено раздвинуло ее ноги, и он вошел в нее резко, без предупреждения, одним властным движением. Боль и удовольствие смешались в один ослепляющий всплеск. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в швы между камнями, ее тело напряглось, пытаясь приспособиться к его вторжению.       Но Какаши не давал ей времени. Его руки обхватили ее бедра, удерживая в нужном положении, его бедра врезались в нее с неумолимым, яростным ритмом. Каждое движение было вызовом, каждое касание — битвой. Она чувствовала, как по ее спине стекают струйки воды, смешанные с потом. Запах его кожи — табака, дождя и чего-то неуловимо мужского — заполнял ее легкие.       Волны удовольствия прокатывались по животу, становясь все интенсивнее с каждым его толчком. Она пыталась сдержаться, но ее бедра сами начали двигаться навстречу ему, ее спина выгнулась, и тихие стоны стали вырываться из ее горла.       — Не молчи, — прошипел он ей в ухо, его голос был хриплым от страсти и чего-то более темного. Но затем его тон изменился, став низким, властным, пронизанным железной волей. — Я хочу слышать тебя. Каждый стон. Каждый вздох.       Одна из его рук отпустила ее бедро и обвилась вокруг ее талии, прижимая ее еще ближе, почти стирая границы между ними. Другая рука вцепилась в ее мокрые волосы, слегка оттягивая ее голову назад. Его губы прижались к ее шее, но это не был поцелуй — это был укус, властный и помечающий.       Его бедра врезались в нее с новой силой, намеренно находя тот угол, что заставил ее непроизвольно выгнуться и издать короткий, обрывающийся звук.       — Вот так, — его губы искривились в ухмылку у нее на шее. — Не сдерживайся. Ты не на заседании Совета сейчас. Здесь только я. И я хочу слышать, что я делаю с тобой.       Какаши замедлил движения, став почти мучительно неторопливым, каждый толчок — отдельное, осмысленное действие.       — Говори, Сакура, — потребовал он, его пальцы впились в ее бедра. — Скажи, что ты чувствуешь.       Она стиснула зубы, пытаясь подавить нарастающие волны удовольствия, отказываясь дать ему то, что он хотел. Но ее тело предавало ее — предательская дрожь пробежала по ее ногам, и тихий стон вырвался сквозь сомкнутые губы.       — Слышишь? — он проворчал, удовлетворенно. — Давай же. Еще.       Он ускорился, и на этот раз ее сдержанность треснула. Тихий стон превратился в протяжный, хриплый крик, когда он вошел в нее особенно глубоко.       — Да... вот так, — его собственное дыхание стало прерывистым. — Еще. Хочу слышать, как ты теряешь контроль. Только для меня.       Его слова, смешанные с яростным ритмом их тел, разжигали в ней что-то темное и отчаянное. Она больше не боролась с этим. Ее стоны стали громче, откровеннее, превращаясь в серию коротких, прерывистых вскриков, которые эхом разносились по каменным стенам. Сакура слышала себя — дико, неприлично, — и это лишь подстегивало ее еще сильнее.       — Да, — он рычал ей в ухо, его голос был полон первобытного удовлетворения. — Вот моя жена. Вот та, кого никто другой не услышит. Только я.       Когда ее тело начало содрогаться в надвигающемся оргазме, ее крики стали громкими, бесконтрольными, полными чистого, безраздельного ощущения. Он не замолкал ни на секунду, его голос стал ее якорем в море наслаждения.       — Кончай, — приказал он, и в его голосе была та же сталь, что и в его теле. — Кончай для меня. Сейчас.       Ее тело взорвалось волнами экстаза, и ее крик, наконец, сорвался с губ — громкий, протяжный, полный смирения и его имени, которое она выдохнула в каменную стену. И сквозь дымку удовольствия она услышала его собственный, низкий, торжествующий стон, когда он последовал за ней.