2. Лунный след

Прошёл почти месяц с тех пор, как Айрис впервые ступила за ворота Хогвартса. Месяц, за который замок успел стать для неё не вторым домом, как говорили ей все, а шумной, давящей коробкой, где каждое чувство отзывается в голове, будто удар в гонг. С самого первого дня она поняла, почему её родители настаивали на домашнем обучении. Эмоции. Хогвартс был переполнен ими — яркими, тяжёлыми, хлещущими без предупреждения. Она чувствовала их постоянно, как пульсацию в висках, как царапающий звук, которого нельзя выключить. Первокурсники — то и дело охваченные взрывами восторга, внезапной тоской по дому, страхом перед первыми заклинаниями. Старшекурсники — измотанные, драматичные, наполненные гормонами и сложными чувствами, о которых сами ещё не могли сказать вслух. Слизерин и Гриффиндор — вечно враждующие, и их вражда была как яд: густая, злая, цепкая. Она чувствовала её на расстоянии — злость, сарказм, презрение, всё это било ей в затылок, пока она просто шла мимо. Даже преподаватели — кто-то раздражён студентами, кто-то тихо выгорел ещё до начала года, кто-то просто устал от сотен голосов и неумелых чар. Все эти эмоции неслись на неё, как шквал. Словно кто-то по десять раз в день забивал в её голову гвозди. Зелья от головной боли скоро станут для Айрис таким же обыденным напитком, как вода — по нескольку флаконов в день, просто чтобы не сойти с ума. С друзьями дела обстояли… никак. Несколько учеников пытались с ней заговорить — из вежливости, любопытства, а может, из чувства доброй пуффендуйской ответственности. Но разговоры быстро затухали. Айрис почти не говорила — максимум кивок, пара слов, нейтральный взгляд. Не потому что хотела казаться загадочной — просто… каждое слово стоило усилий. Каждый диалог усиливал боль в голове. Большинство быстро теряли интерес. Некоторые сторонились её, решив, что она просто странная. Кто-то, может, считал её высокомерной. А кто-то — будто и вовсе не замечал. Айрис большую часть времени старалась держаться в стороне. Порой казалось, что она растворяется в толпе — становится тенями между разговорами, шагами, смехом. Присутствует, но как будто не совсем. Несколько раз она порывалась написать письмо крестному, умоляя забрать её домой. Из этого… психического аквариума, где эмоции других не прекращаются ни на минуту. Но каждый раз откладывала перо. Она знала, что не может всё время прятаться. Что рано или поздно ей придётся научиться жить среди людей — чувствовать, но не тонуть. Понимать, но не растворяться. Она пробовала. Училась подавлять поток чужих чувств, фильтровать их, как воду сквозь сито. Но всякий раз, когда ей удавалось хоть немного их заглушить, она словно проваливалась внутрь себя. Становилась ещё более отстранённой, будто стеклянной. Неосознанно смотрела в одну точку. И когда к ней кто-то обращался — отвечала с секундной задержкой, будто возвращаясь издалека. Единственной, кто по-настоящему общался с ней, оставалась Лея Франк — её соседка по комнате. Добродушная пуффендуйка, с пышными светлыми волосами, большими голубыми глазами и лицом, которое напоминало фарфоровую куклу с витрины. Лея была выше Айрис, громче, жизнерадостней, но — что особенно важно — совсем не обидчива. Ей было всё равно, что Айрис молчит или не всегда отвечает. Она просто принимала это как данность. С первого же дня Лея не отходила от неё. Провела экскурсию по школе, объяснила правила, рассказала, какие лестницы любят менять направление, где чаще всего обедают учителя, кто из старшекурсников особенно вредный, и с кем из преподавателей лучше не спорить. Айрис слушала молча. Но ей было важно, что кто-то говорит — не требуя взамен слов. Лея принимала её тишину как часть характера, а не как личное оскорбление. И именно от Леи Айрис впервые узнала о троице мародёров — так называли троих гриффиндорцев с репутацией местных королей хаоса. — Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Ремус Люпин, — сообщила Лея, загибая пальцы. — Три бомбы замедленного действия. Шум, драки, розыгрыши, конфликты со слизеринцами — это всё они. Особенно Блэк и Поттер. Люпин ещё куда ни шло — он староста, пытается их сдерживать, но… — она пожала плечами. — Чаще он просто прикрывает им спину, пока они сбегают с очередной выходки. Факультет Гриффиндор частенько терял рубины из-за них, особенно в первые недели. Но, как ни странно, никто из однокурсников на них не злился — скорее, восхищался. Или завидовал. Потому что в их действиях, в их наглости, в их постоянных проделках была какая-то неуловимая свобода. Айрис же всё ещё училась просто выдерживать присутствие других. Училась держаться на поверхности, не захлёбываясь чужими чувствами. Ей ещё рано было восхищаться кем-то. Она пока просто выживала. Айрис сидела в самой дальней части библиотеки — там, где редко ступала нога студента. Не потому что место было неудобное, а потому что большинству попросту было лень идти так далеко. Здесь царила особая тишина, такая густая и насыщенная, что казалась почти материальной. Только шелест страниц да мягкое потрескивание деревянных полок нарушали покой. На голове у неё были наушники — старые, с облупившейся окантовкой, в которых звучал голос Дэвида Боуи. “This is Ground Control to Major Tom…” Айрис писала эссе по трансфигурации, левша — её изящный, немного наклонённый почерк будто танцевал по пергаменту. Перед ней лежало несколько раскрытых книг: старая, с пожелтевшими страницами, и новая, пахнущая типографской краской. Это был редкий момент покоя. Голова не болела. Эмоции других, обычно столь навязчивые, словно накрытые стеклянным колпаком, не касались её. Пространство вокруг дышало размеренностью. Она почти забыла, как это — быть просто собой. И вдруг — как обухом по затылку — накрыла волна. Раздражение. Злость. Усталость. Беспокойство. Тревога. Ненависть. Как будто все эти чувства ударили одновременно, вспыхнув у неё в груди, пронзив виски. Она резко подняла голову. Сквозь музыку услышала звук шагов, неуверенных, будто тот, кто идёт, борется с каждым шагом. На мгновение мир сжался в точку. Он остановился у ближайшего стеллажа. Бледное лицо, чуть впалые щёки, под глазами — темные круги, словно он не спал много ночей. Волосы взъерошены, ворот рубашки расстёгнут, галстук ослаблен. Пальцы нервно теребили ремешок сумки. Его взгляд скользнул по залу и на миг задержался на Айрис. Она замерла. Пульс ровный, но пальцы дрожат. Ручка выскользнула из руки и упала на стол. Ей не нужно было спрашивать имя — она знала, кто это. Ремус Люпин. Она чувствовала его... волну. Его напряжение. Что-то в нём гудело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И всё же — в этой темной как грозовое небо ауре — было нечто тихое. Нежелание причинить вред. Страх. Он чувствовал себя чужим в своём теле, в своей коже. И почему-то... не хотел, чтобы именно она пострадала. Ремус глянул на неё с тревогой, с тем видом, каким смотришь на человека, которому не хочешь мешать, но боишься, что уже слишком поздно. Волк внутри него царапался, срывался с цепи, хотел вырваться наружу — но он держал его. Из последних сил. До полнолуния оставался день. В эти дни он был особенно чувствителен. Он слышал, как мадам Пинс на другом конце библиотеки переставляет книги. Слышал ритм её дыхания. И, что страннее всего, — слышал, как ровно и спокойно билось сердце Айрис. Она не боялась его. Или не успела испугаться. Просто не смотрела в глаза. Как и всегда. Он сделал шаг вперёд. — Привет, — неловко сказал он, почесав затылок. Голос хрипел. — Прости, я думал, тут никого нет. Я… наверное, пойду. Не хотел мешать. Айрис подняла глаза на секунду — не выше его подбородка — и так же тихо, почти шепотом, ответила: — Не нужно. Я уже закончила. Пойду. Она начала собирать свои вещи: аккуратно сложила пергаменты, закрыла книги, одну за другой, неторопливо. Пальцы ещё дрожали, но она не позволяла себе выглядеть слабой. Собиралась поднять стопку библиотечных книг, но он подошёл быстрее. — Дай, я помогу. Они тяжёлые, — сказал Ремус и, не дожидаясь ответа, забрал у неё книги. Айрис только кивнула, указывая пальцем путь к стеллажам. Они шли рядом, не говоря ни слова. Он чувствовал, как пахнут её волосы — лёгкий аромат лаванды и чего-то металлического, как после грозы. Она не смотрела в его сторону. Они вернули книги за пять минут. Ремус поставил последнюю на полку и обернулся. Айрис стояла чуть поодаль, руки скрещены на груди, глаза опущены. Он смотрел на неё, а она — на его ботинки. — Спасибо, — произнесла она чуть громче прежнего. — Всегда пожалуйста, — отозвался он. Между ними повисло молчание. Но в этом молчании не было неловкости. Оно было… странно лёгким. Как будто оба — слишком уставшие, чтобы говорить, и слишком искренние, чтобы врать. Он хотел что-то сказать. Может, извиниться. Может, остаться. Но Айрис уже шагнула в сторону выхода, коротко кивнув. Ремус смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. И почему-то почувствовал, что она — единственный человек, перед которым ему не нужно было притворяться. Айрис с облегчением выдохнула, переступив порог своей комнаты. К счастью, никого не было. Ни Леи, ни других девушек. Конечно, пятничный вечер — у всех свои дела, кто-то ушёл в гостиную, кто-то бродит по коридорам в компании друзей, смеётся, болтает, живёт. Не то что она. Она быстро собрала маленькую сумочку, сложила в неё полотенце, пижаму и флакон с зельем от головной боли. Переодевание в пижаму стало для неё не просто вечерним ритуалом, а чем-то вроде доспехов — в них она могла быть собой. Душ был пуст. Айрис встала под горячую воду, позволив каплям падать на лицо, смывать усталость, напряжение, мысли. Гул воды, пар, приглушённое эхо — всё это отрезало её от мира. Вдох. Выдох. «Не может быть…» Мысль билась в голове, как птица в клетке. «Как такое возможно?» Эти эмоции. Это отчаяние, гнев, тревожная хрупкость, желание спрятаться от мира и одновременно — укусить любого, кто подойдёт. Она знала их. Чувствовала их слишком часто. От брата. Айрис помнила, как это началось. Ей было всего семь лет. Но она не забыла. И, наверное, никогда не забудет. Зима 1967 года Ирландия. Уединённая долина недалеко от Галвея. Дом деда — Патрика Лира — окружённый лесом, обвитый плющом и тишиной. Большая семья собралась тогда вместе: сам Патрик, его сын Ронан с женой Фионой, их дети — Эван и Айрис, и дядя Маллахи. Тот вечер был почти сказочным. Потрескивал огонь в камине, пахло яблочным пирогом, на полу лежал плед, и кто-то рассказывал смешную историю. Все смеялись. Даже Эван, которому тогда было всего десять, выглядел счастливым. А потом — всё изменилось. Громкий, пронзительный рёв разорвал вечернюю тишину. Словно сам лес закричал от боли. И прежде чем кто-то успел отреагировать, дверь распахнулась. На пороге стояло нечто. Волосатое, с вытянутой пастью, жёлтыми глазами. Оборотень. Защитные чары, наложенные дедом, оказались слабыми — он давно не обновлял их. Все застыли. Эван — единственный, кто сдвинулся с места. Закрыл собой младшую сестру. Удар. Крик. Кровь. Айрис не помнит, как именно всё произошло — всё слилось в один крик, один момент. Она помнит только, как тянула брата по полу в сторону кухни, как Маллахи со злобным криком бросился на чудовище, а Патрик — дед, любимый дедушка — упал на пол, вцепившись в грудь. Сердце не выдержало. Эван выжил. Но больше никогда не был прежним. Укус изменил его. Он стал оборотнем. И его душу это разрушало куда сильнее, чем тело. Он не мог простить себе, что не спас всех. Что дед умер. Что он чудовище. Годами Эван жил в тени, закрывался, плакал ночами, кричал в подушку, царапал стены. Он ненавидел себя, своё тело, свою суть. Только с годами, с огромной поддержкой семьи и Айрис, он смог принять себя. И теперь, чувствуя Ремуса, Айрис понимала, что он стоит на том же краю. Всё в нём кричало о сдерживаемой боли, о страхе быть собой. Она не знала, кем он был, кем он станет. Но знала одно — она не позволит ему пройти через это в одиночестве. Никто не должен страдать так, как страдал Эван. Айрис выключила воду, обернулась в полотенце, посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. Тихий вздох. — Я вижу тебя, Ремус Люпин, — прошептала она. — Даже если ты не хочешь, чтобы кто-то видел. Она вытерлась, переоделась в мягкую хлопковую пижаму, вернулась в комнату и села у окна. Снаружи темнело, небо заволакивали тучи. 25 сентября 1976 года Полнолуние Айрис тихо спустилась по лестнице башни Пуффендуя, скользя словно тень по пустым коридорам. За окном уже давно стемнело, отбой прошёл, а замок погрузился в сон, нарушаемый лишь шорохами привидений и редкими шагами патрулирующих преподавателей. Но Айрис не спала. Она знала, что этой ночью он будет там — в месте, о котором Лея однажды рассказала ей вполголоса, как о страшной, но захватывающей школьной байке. Визжащая хижина. Старая, полуразрушенная постройка на окраине Хогсмида, за деревянным забором и скрипучим мостом. Жители деревни обходили её стороной — уж слишком часто из её стен доносились жуткие крики, вой, удары. Все были уверены: призраки, древние проклятия, злобные духи. Но Айрис знала правду. Всё складывалось слишком чётко: полнолуние, резко меняющееся поведение Люпина, его бледность, тени под глазами и подавленные эмоции. Она чувствовала это в нём. И сейчас — знала наверняка. Именно туда его уводили. Именно там он превращался. Добравшись до главного входа в замок, Айрис затаилась в тени, поджидая момент, когда сможет проскользнуть наружу. Сердце глухо стучало в груди, но не от страха — от решимости. Ей удалось выйти незамеченной, и как только она оказалась на свежем воздухе, остановилась у старого дерева. Вдохнула глубоко. Медленно, спокойно. Её тело начало меняться. Кожа покрылась мягкой шерстью, вытянулись конечности, пальцы исчезли, уступая место когтям. Спина выгнулась, зрение обострилось. Через несколько секунд вместо девушки стояла белоснежная волчица с серебряными глазами. Она встряхнулась, как будто сбрасывая с себя остатки человеческого мира, и растворилась в темноте. Лес близ Визжащей хижины был старый, густой. Айрис кралась между деревьями, ловя носом запахи, прислушиваясь к каждому шороху. Она не сомневалась, куда идти — её чутьё вело её безошибочно. И вот она увидела её — хижину. Полуразвалившаяся, тёмная, но с одной-единственной тусклой полосой света в оконце. Она затаилась в кустах, легла на брюхо и приготовилась ждать. Луна взошла — полная, белая, холодная. Её свет заливал поляну серебром, и в тот самый миг тишину пронзил вой. Дикий, мучительный, разрывающий душу. За ним последовал рык — хриплый, глухой, полный ярости. Дверь хижины распахнулась, и на крыльцо вышло существо. Оно было высоким, неуклюже вытянутым, с мордой, напоминающей волчью, но не до конца. Тело покрывала грязная шерсть, руки оканчивались когтями, а глаза… узкие, жёлтые, чужие. Зверь, изломанный и неприкаянный. Он не был волком. Он не был человеком. Он был чем-то посередине. Чудовищем. Айрис опустила взгляд. Это не та форма, которую должен принимать оборотень. Так выглядит страдание. Так выглядит борьба, которую человек проигрывает. Такое существо — результат дисгармонии, отказа от принятия своей сущности. Эван… её брат… тоже когда-то был таким. Первые годы после укуса он кричал на луну, царапал стены, не мог смотреть на своё отражение. Он ненавидел волка в себе. Он отказывался быть им. И в эти годы он превращался именно в это — изломанное, потерянное существо, мучившее себя каждую полнолунию. Но всё изменилось, когда он принял свою вторую природу. Когда понял: волк — не враг. Волк — друг, напарник, брат. Тогда его превращения стали легче. Он стал волком полностью — сильным, красивым, с золотыми глазами и коричневой шерстью. Он мог даже менять облик без луны. Это потребовало времени. Годов. Сил. Боли. Но оно того стоило. И сейчас Айрис смотрела на Ремуса Люпина и чувствовала, как в ней поднимается волна сострадания. Он один. Он боится. Он отталкивает волка, думая, что это спасёт его. Но это приведёт к гибели. Волк однажды выйдет из клетки… и человек исчезнет. Белая волчица настороженно подняла голову, когда из хижины вслед за оборотнем показались два силуэта. Один — высокий, грациозный, с величественными рогами, словно живой дух леса. Олень. Второй — низкий, стремительный, с тёмной шерстью и блестящими глазами. Чёрный пёс. Они быстро догнали Ремуса и, не сбавляя хода, прыгнули вперёд, загораживая ему путь. Олень высоко поднял голову, а пёс радостно тявкнул, дразня и провоцируя. Существо-оборотень зарычало, но повелось на их игру. Он бросился за ними в лес — не как хищник, а как зверь, которого отвлекли от боли. Айрис облегчённо выдохнула. Они всё-таки сделалихоть что-то. Додумались. Решились. Прошли путь до конца. Она чувствовала это — даже в зверином обличье, когда её восприятие было иным, она по-прежнему улавливала эмоции, пусть и приглушённые. Излучаемое ими тепло, преданность, даже лёгкое озорство — всё выдавало их. Поттер и Блэк. Она не сомневалась ни секунды. Только настоящие друзья могли пойти на такое — стать анимагами ради того, кто боится самого себя. Ради того, кто каждое полнолуние сражается с собственной природой. Они не просто сочувствовали — они пошли с ним внутрь этой битвы. Волчица не вмешивалась. Лишь молча наблюдала, скрываясь в тени деревьев. Всё, что она могла сделать — быть рядом. Если вдруг понадобится. Если что-то пойдёт не так. И вот прошла ночь. Луна скатилась к горизонту, её бледный свет таял, уступая место первому багровому зареву рассвета. Айрис видела, как чёрный пёс и олень осторожно повели ослабленного Ремуса обратно в хижину. Он шёл медленно, шатаясь. Чудовище отступало, и человек вновь занимал место в своём теле. Всё выглядело правильно. Всё шло, как должно было. Но шло время. Прошёл час. Потом — второй. А дверь хижины по-прежнему оставалась закрытой. Изнутри не доносилось ни звука. Ни дыхания, ни шорохов, ни движения. Ничего. Волчица напряглась. Что-то было не так. Сначала она затаилась в тени, прислушиваясь. Но тишина не разряжалась. Напротив — становилась всё более тревожной. Тогда она осторожно вышла из укрытия и приблизилась к хижине. Обошла её по периметру, принюхиваясь. Всё та же тишина. Ни запаха крови, ни признаков присутствия. Внутри — пусто. Разбитая мебель, расцарапанные стены, глубокие борозды на полу. Как будто кто-то вырвался из клетки. Волчица осторожно прошлась по комнатам, ступая неслышно, как тень. И тогда заметила люк в полу, почти скрытый обломками и пылью. Приоткрытый. Подпольный проход. Туннель. Теперь всё стало ясно. Они ушли не через главный вход. Возможно, сразу после трансформации, когда Ремус был слишком слаб, чтобы идти самостоятельно, его друзья увели его потайным путём — обратно в замок. Айрис выпрямилась, развернулась и вышла из дома. Она больше не тревожилась. Всё было под контролем. Воскресное утро радовало солнечными лучами, что проникали сквозь высокие окна башни Пуффендуя и настойчиво ложились на лицо Айрис. Девушка недовольно поморщилась, зажмурилась и с тихим стоном отвернулась от света, зарываясь щекой в подушку. Комната была непривычно тихой. Словно почувствовав это, она лениво открыла глаза и осмотрелась — пусто. Ни Леи, ни других девочек. Протянув руку к прикроватной тумбочке, Айрис взяла палочку и лениво махнула ею. В воздухе перед ней вспыхнуло светящееся голографическое изображение циферблата — без пятнадцати двенадцать. — Вот тебе и утро, — прошептала она себе под нос и нехотя села. Обычно Айрис просыпалась с первыми лучами солнца — тело само знало, когда нужно открывать глаза. Но ночные прогулки, пусть даже и в зверином облике, сказались. Внутренние часы сбились, и всё тело ощущало себя тяжёлым, как будто пропитано мягкой, вязкой усталостью. Она потянулась, позволив себе пару секунд блаженного безделья, а затем направилась в ванную, чтобы умыться. Прохладная вода освежила мысли. Когда Айрис вернулась в спальню, она уже чувствовала себя лучше — чуть медленнее обычного, но собранной. Она пошла одевается. На ней оказался винтажный кардиган объёмный, уютный, с этническими узорами, напоминающими скандинавские и балканские мотивы. Базовые цвета — тёплый беж, бордо, графит и черный — гармонично сплелись, создавая ощущение глубины, тепла и спокойствия. Под ним — чёрная водолазка с выраженной вертикальной вязкой, придающей силуэту стройность и сдержанную элегантность. Высокие брюки тёмного оттенка подчёркивали фигуру, ремень с потёртой бронзовой пряжкой акцентировал талию. На шее — тонкая серебряная цепочка с медальоном в виде волка. Его шерсть, отлитая из темного металла, была детализирована с такой точностью, что казалась почти живой. На среднем пальце левой руки поблёскивало кольцо — реликвия, память о прошлом. Широкий обод из титанового сплава, отполированный до зеркального блеска, носил на себе странный узор, словно сам мир оставил на нём след. Через центр проходила рельефная полоса, напоминающая расколотую земную кору, застывшую лаву или трещину. Контраст между гладкой поверхностью и грубым узором был завораживающим. Глубокие борозды отлиты из более тёмного металла, что придаёт кольцу ощущение движения. Это кольцо было подарено её отцу матерью в его пятнадцатый день рождения. А теперь — принадлежало Айрис. Она носила его не как украшение, а как оберег. Наконец, глубоко вдохнув, девушка провела пальцами по волосам, пригладив пряди. Пора было выходить. В общей гостиной Пуффендуя царило настоящее оживление. Студенты смеялись, спорили, играли в настольные игры, кто-то в углу колдовал над домашним заданием, а другие уже обсуждали слухи, успевшие разлететься по замку. Весь воздух был наполнен смехом, шелестом страниц, щелчками карточек и лёгким гулом голосов. Айрис стояла в тени, наблюдая несколько секунд, как другие так легко и непринуждённо общаются. Затем она, как и обычно, скользнула между группками людей почти незаметно. Тихо, словно тень, покинула помещение, не привлекая к себе ни капли внимания. Она направилась вниз, по мягко освещённым коридорам, ведущим к нижним этажам. Именно там, под Большим залом, скрывалась одна из самых уютных и тёплых тайн Хогвартса — кухня. Айрис узнала о ней совсем недавно, благодаря Толстому Монаху — призраку их факультета. Он оказался на редкость добродушным и приветливым, с удивительным тактом и пониманием. Именно он с улыбкой поведал ей, где спрятан вход в кухню и как туда попасть, заметив, как Айрис однажды вышла из библиотеки голодной и уставшей. Остановившись у картины с изображением гигантской груши, Айрис тихонько протянула пальцы и пощекотала её по бочку. Груша захихикала, скрутилась в спираль и превратилась в дверную ручку. Потянув за неё, девушка вошла внутрь. Помещение оказалось столь же огромным, как и Большой зал над ним. Высокие потолки, многочисленные длинные столы, над которыми кипела работа. Домовые эльфы — проворные, миниатюрные существа — сновали туда-сюда, неся тарелки, начищая котлы, месив тесто или магией поднимая жаровни с жарящимся мясом. Воздух был пропитан ароматами ванили, свежей выпечки, карамели и специй. Айрис шла уверенно, слегка кивая эльфам в знак благодарности и уважения. Некоторые из них махали ей в ответ, один даже поспешно поставил перед ней чашечку горячего какао, но она вежливо отказалась, мягко улыбнувшись. В дальнем уголке, у окна, она нашла свободную поверхность. Разложила принесённые ингредиенты и начала готовить. Её движения были точны и размеренны — словно ритуал, знакомый и успокаивающий. Айрис мешала тесто для шоколадного печенья с хрустящей крошкой, добавляя чуть больше шоколада, чем нужно по рецепту. Когда тесто стало мягким и однородным, она аккуратно выложила ложкой ровные кружочки на пергамент, уже расстеленный на противне. Затем позвала одного из домовых эльфов — маленького с огромными ушами и добрыми глазами, — и передала ему противень. — Поставь, пожалуйста, — тихо сказала она, почти шепотом. Эльф с воодушевлением поклонился, схватил противень с ловкостью жонглёра и почти в мгновение ока доставил его в печь. Айрис осталась в своём уголке, облокотившись на край стола. Запах теста, смешанный с жаром, наполнил кухню, согревая не только тело, но и душу. Она никуда не спешила. Здесь было тихо, спокойно. Здесь никто не требовал от неё слов, взглядов, объяснеоний. Лишь тёплая магия, забота и запах свежей выпечки. И этого было достаточно. Живот напомнил о себе довольно скоро. Айрис и не заметила, как начала ощущать слабость и лёгкое головокружение — она не завтракала, а накануне едва прикоснулась к ужину. Субботний вечер выдался особенно шумным — особенно из-за поездки в Хогсмид. Все были возбуждённые и оживлённые, бурно обсуждали покупки, сладости из «Сладкого королевства», шутки из Зонкои и кафе Три метлы. Третьекурсники, впервые побывавшие в волшебной деревне, сияли от счастья. Атмосфера была праздничной, но слишком громкой для Айрис. Головная боль, нарастающая от каждой эмоции, вынудила её как можно скорее покинуть Большой зал. Склонив голову, она пробралась мимо студентов и преподавателей, скрылась и заперлась в своей комнате. Оказавшись на кровати за плотным пологом, она наложила заглушающие чары — чтобы ни один звук извне не пробился внутрь. Весь вечер, до самого полнолуния, она провела в тишине, свернувшись калачиком под пледом. Теперь, когда всё прошло, она почувствовала как внутренняя пустота стала постепенно заполняться усталостью — и голодом. Айрис заварила себе травяной отвар, принесённый из дома: смесь ромашки, чабреца и мяты. Он был простым, но действенным — успокаивал тело, облегчал мысли, согревал изнутри. Домовики, по её просьбе, приготовили лёгкий перекус — несколько бутербродов. Она съела их медленно, осознанно, прислушиваясь к телу и его реакциям. Усталость начала отступать. Когда она закончила поздний завтрак, аромат свежеиспечённого печенья наполнил кухню. Шоколадные кусочки в нём медленно таяли, покрывая поверхность золотистой корочкой. Противень стоял на столе, остужаясь, а воздух был насыщен теплом и уютом. Айрис пошла в кладовую, чтобы взять упаковочную бумагу. Найдя нужный рулон, оторвала аккуратный квадратик и вернулась к столу. Из сумки достала перо и чернильницу. Сев, она начала писать короткое послание — тёплое, обнадёживающее. Слова складывались неспешно, она тщательно подбирала формулировки, стараясь вложить в них как можно больше поддержки и понимания. Закончив, она аккуратно выложила на лист несколько тёплых печений и свернула бумагу, завязав её тонкой бечёвкой. Затем подошла к одному из домовиков, которого уже знала по имени — Пип. — Пип, — тихо обратилась она, — ты бы не мог… очень-очень тайно… передать это печенье Римусу Люпину? Он с шестого курса, на Гриффиндоре. Но он не должен тебя видеть. Это важно. — Конечно, мисс Лир, — с широкой улыбкой ответил Пип, взял свёрток, и в тот же миг растворился в воздухе. Айрис принялась собирать оставшиеся вещи со стола — перо, чернильницу, остатки муки с поверхности. Как только она закончила, Пип снова появился рядом. В его руках всё ещё было печенье. — Мисс Лир, — прошептал он, — мистера Люпина нет в комнате. Он сейчас в Больничном крыле. А в спальне — только его друзья. Айрис на мгновение замерла. — О… ну да, конечно… — тихо сказала она, почти шёпотом. Она совсем забыла. Разумеется, Римус всё ещё не принял волка в себе. И потому каждое полнолуние приносит ему боль — физическую и душевную. Естественно, после превращения он оказывался измождённым, израненным. Больничное крыло было самым логичным местом для него сейчас. А раз его туда отнесли, значит, его друзья не просто знали его тайну — они заботились о нём по-настоящему. И, скорее всего, и мадам Помфри, и сам Дамблдор были в курсе. Целительница школы не могла не знать — а директор и вовсе должен был быть вовлечён в защиту секрета Люпина. Иначе бы всё это не продлилось так долго. — Тогда… — с новой уверенностью сказала Айрис, — можешь оставить это в Больничном крыле, на столе мадам Помфри. Она поймёт, кому это. Только, пожалуйста, чтобы никто не видел тебя. Пип кивнул и вновь исчез, бережно держа свёрток с посланием. Айрис осталась на мгновение одна, в тишине кухни. Затем, перекинув сумку через плечо, вышла наружу. Она направилась в сторону Запретного леса. Лея не раз предупреждала её, что туда ходить нельзя. Да и сам Дамблдор в своей приветственной речи в начале года упоминал: вход в Запретный лес строго воспрещён. Но Айрис знала что только там она сможет раслабится и не слышать чужих эмоций.