Тише, чем Ноты

Глава 2. Тише, чем ноты Капли крови с пальцев Вани падали в раковину. Он стоял в старом общаговском санузле, склонившись над водой, слушая, как сердце в груди стучит под ритм воспоминаний. "Ты ввязался не в ту игру, кадет..." Он зажмурился, и перед глазами всплыл не бой, не крики, не Вива с растрёпанными волосами, а другое — мраморная лестница, тяжёлый дубовый стол и запах сигар в кабинете, где всегда было слишком тихо. — Ваня, убери это... недоразумение, — сказал отец, глядя на него с ледяным спокойствием. — Музыка — для праздников и нищих. Ты мой сын. Ты — продолжение меня. Он тогда держал в руках свою первую акустическую гитару — недорогую, с поцарапанным корпусом. Купил на деньги, которые копил полгода, пряча от экономки. — Я не хочу быть тобой, — сказал он. — Я не твой проект. Щелчок. Удар. Потом ещё один. Не по лицу — по инструменту. Отец ломал гитару об край стола, методично, без эмоций. А потом вытер руки, как после обеда. — Повтори это ещё раз, и я отправлю тебя к матери. Имя матери дома не называли. Запрет. Тень. Угроза. --- — Всё нормально? — голос Марины вернул его в реальность. Она стояла в дверях. На ней была чужая куртка, слишком большая, но в её взгляде — ни капли слабости. Ваня повернулся и попытался улыбнуться. — Только пальцы болят. — У тебя весь кулак в мясо. Хочешь — помогу перемотать? Он кивнул. Сел. Молча. Она села напротив, достала аптечку. Его ладони дрожали, а в голове ещё звучала старая мелодия — та, что он сочинял, когда был один, в пустом доме, под шум дождя за окном. — Ты раньше дрался? — спросила она вдруг. — Нет. — А гитару так держишь, будто спасал не дерево, а родного брата. Он усмехнулся, но потом замолчал. — У меня отец — Владислав Сергеевич Кондратьев. Марина вскинула брови. — Ты сын того Кондратьева? Компании “КондраТех”? — Ага. Всё по плану: элитная школа, “вписаться в структуру”, поступить в военный... Но потом я услышал "Nirvana". Марина улыбнулась краем губ. — И всё пошло по звуку? — Да. За музыку я платил синяками. За каждый аккорд. Он сказал, что я ничто, если не буду таким, как он. А я... Я просто хотел, чтобы кто-то услышал то, что я пишу. Она закончила мотать бинт, взяла его руку в свою. — Мы услышали. Тишина между ними не была неловкой. Это была тишина доверия. --- Позже, ночью, когда все спали, Ваня вышел на крышу. Город мерцал огнями внизу. Он достал старую тетрадь, ту самую — с первыми песнями, и открыл её на середине. Там, на полях, было написано от руки: > "Если ты не поёшь — значит, тебя заставили молчать." Он поднял глаза к звёздам. — Я не молчу, — прошептал он. И в тот же миг на экране телефона высветилось новое сообщение. Без имени. Только номер. “Приятная песня. Жаль, что скоро тебя заставят замолчать навсегда.” Ваня долго смотрел на экран. Затем медленно закрыл тетрадь и ответил:

“Попробуйте.”

Ночь. Время около 12 ночи Ваня заснул не сразу. Мысли путались, как струны в старом кейсе — гудели, тянулись, звенели. Ночь была тихой, слишком тихой после всего. Казалось, даже город замер, прислушиваясь к его дыханию. И когда сон всё-таки пришёл, он не был спокойным. Сначала — музыка. Лёгкая, как пыль на солнце. Женский голос. Голос, который он слышал в детстве сквозь стены — когда думал, что это радио. Или, может, память. Голос, который пел не слова — чувства. Он стоял в коридоре. Тот самый дом — родительский. Холодный, белый. Бездушный. Только теперь всё было немного иначе — не как в реальности, а как в кошмаре: стены вытягивались вверх, свет тускнел, часы тикали слишком громко. Он услышал её снова. — Ванечка… Он обернулся — и увидел её. Женщина с мягкими глазами и улыбкой, такой тёплой, что Ваня почувствовал: это она. Мама. Та, о ком нельзя было говорить. Та, чьё имя выжгли из его памяти, как пятно с белой рубашки. И всё же она была здесь. В синем платье. Босиком. И пела. Он сделал шаг к ней. — Мама? — Я здесь, милый. Прости, что не могла... И тут — шаги. Громкие. Каменные. Из тени вышел отец. В костюме. С холодным лицом. Без гнева. Без слов. Мама встала перед Ваней, закрывая его собой. — Он просто хочет играть, Влад. Просто хочет быть собой. — Он будет тем, кем я скажу, — спокойно произнёс отец. — Убери его от греха. Или я уберу тебя. Мама повернулась к Ване. Улыбнулась. Провела рукой по его щеке. — Не бойся. Я люблю тебя. Слышишь? Я… И в следующий миг — выстрел. Без звука. Только вспышка. И кровь. Мама пошатнулась. На белом полу расползлось пятно, как цветок. Ваня закричал, рванулся вперёд — но ноги будто приросли к месту. Отец стоял над ней. Спокойно. Деловито. — Эмоции — это слабость. И ты избавишься от них. Навсегда. Мама, задыхаясь, посмотрела на Ваню. — Не будь им... Стань собой... Её рука ослабла. Глаза погасли. Ваня упал на колени. Кричал. Звал. Он был ребёнком. Он был ребёнком и не смог её спасти. Он был ребёнком, а её уже не было. Тени сжались вокруг. Дом исчез. --- Он проснулся в темноте. Лицо — в слезах. Руки — дрожат. Где-то внизу, в коридоре, хлопнула дверь. А Ваня всё ещё слышал, как мама пела. Он снова уснул. Осторожно. Как будто боялся провалиться в ту же тьму, где гаснут лица. Но вместо мрака — свет. Тёплый, рассеянный. Он сидел на траве. Рядом — яблоня. Её ветви цвели, хотя был не май. Всё было неправильно — и всё было прекрасно. Лепестки падали на его плечи, как пушистые снежинки. И в этом свете — она. Мама. Живая. Смеётся, поправляет прядь волос, зовёт: — Ванечка, иди ко мне. Смотри, что я нашла. Он подбегает. Он снова ребёнок, маленький, с лохматыми волосами и царапиной на локте. Она садится на землю, кладёт его голову себе на колени. И поёт. "Волки воют на луну... Стая птиц стремится вдаль, В лунном свете уто-ну.. Заберу с собой печаль" Он замирает. Этот голос… Он его помнит. Не из памяти — из самой души. Как будто он всю жизнь жил с этой песней в груди, но не знал слов. И вот — они возвращаются. “Яркий свет в моих руках, отпущу в глубь сладких грёз, Подожду на облаках, В мире том где нету слёз." Ваня чувствует, как на глазах выступают слёзы. Но мама улыбается — не с грустью, не с тревогой. Спокойно. С любовью. — Ты вырос, Ванечка. Ты стал сильным. Но сердце… оставь его живым. Пожалуйста. Ради меня. — Я… не знаю, как… Она накрывает его пальцы своими. — Просто пой. И не забывай — я рядом. Всегда. Даже если весь мир скажет “нет” — я твоя “да”. Он пытается сказать что-то в ответ — но ветер уносит слова. Она встаёт, отходит назад, в туман яблоневых лепестков. — Я приду снова. Когда ты будешь готов услышать больше. И исчезает. Ваня проснулся. Слёзы на подушке. Но теперь — тёплые. Он посмотрел в окно. За ним — утро. И тихий свет нового дня. А в голове звучала мелодия. Колыбельная. Для того, кто, несмотря ни на что, остался живым. Ни кто не сможет сказать что она мертва, он знает, что мама рядом. Ночь опустилась на город, как усталое одеяло. За окнами тихо моросил дождь, уличные фонари размывались в каплях на стекле. Комната была пуста. Ребята уже давно разошлись — кто спать, кто по своим делам. Остался только он — с гитарой в руках и неотпускающим комком в горле. Ваня подошёл к окну, открыл створку и сел прямо на подоконник. Холодный ветер легко тронул его волосы. Где-то внизу урчал одинокий мотоцикл, вдалеке — лаяла собака. Но всё это было приглушённым, будто весь мир замер, дав ему место для одного — музыки. Он закрыл глаза. Пальцы легли на струны. И зазвучала мелодия. Медленная. Чистая. Как будто не он её играл — она просто рождалась из него. И тогда он запел. Тихо. Почти шёпотом: > Волки воют на луну, Стаи птиц стремятся в даль, В лунном свете утону, Заберу с собой печаль... Он видел во сне этот сад, это лицо. Слышал её голос, чувствовал её ладонь. > Яркий свет в моих руках, Отпущу в глубь сладких грёз, Подожду на облаках, В мире том, где нету слёз... Голос чуть дрогнул. Ваня сглотнул, но не остановился. Он пел не ради кого-то. Он пел — ради неё. Ради себя. > Буду ждать тебя всегда, Не печалься, не грусти... Вспоминай меня любя, Обнимай и сладко спи... Последние аккорды затихли, растворяясь в темноте. Ваня выдохнул и уткнулся лбом в гриф гитары. Его грудь сотрясала тишина. Он не заметил, как в дверном проёме появилась Вероника. Она стояла, не дыша, боясь разрушить этот момент. Глаза её блестели. Рядом прошёл Миша. Уселся на пол у стены и тоже молчал. — Это... — хрипло начал он, — твоя? — Моя мама, — ответил Ваня, не поднимая головы. — Её песня. Я просто… вспомнил. Вероника подошла ближе. Осторожно, без слов, положила руку ему на плечо. Ваня не отстранился. — Это было красиво, — прошептала она. — И больно. Спасибо, что поделился. Он посмотрел на них — впервые по-настоящему. Его семья. Не по крови. По душе. А где-то, там, среди звёзд, одна женщина в синем платье улыбалась, слушая, как её сын снова поёт. Продолжение следует...