Сквозь тьму снов

Когда ты преследуешь месть, будь осторожен: ты можешь поглотить собственную душу в этом огне Фридрих Ницше ***       Что такое месть?       Месть — это не порыв. Это тихий, вязкий яд, который медленно растекается по артериям. Она не кричит — она шепчет, как змея, скользящая в высокой траве. Для кого-то — искупление, для других — клеймо. Это буйное пламя, от которого невозможно согреться, но которое сжигает всё внутри, пока не останется только пепел боли. Месть делает человека одиноким, как звезда в бескрайней пустоте. И всё же... разве не она порой даёт смысл дыханию?       Для Джейн Хантер месть была не выбором, а смыслом всего существования. Она не хотела золота, не стремилась к власти — лишь взгляда отца, наполненного гордостью за собственную дочь. Но теперь, в тишине дикой неродной земли, под тяжестью ночного неба, она несла в себе только одну мысль — наказать того, кто забрал у неё всё.       Джейн лежала в тени шатра, закрыв глаза, но покой не приходил. Только беспощадная тьма внутри. В груди жгло. Пламя костра за спиной шевелилось, будто дышало вместе с ней.       И тогда, как дыхание сквозняка, прозвучал голос. Низкий, вязкий, как мёд, смешанный с ядом.       — Мисс Хантер… вы оказались куда интереснее, чем я предполагал. ***       Джейн вновь была в пещере.       Звук капающей воды раздавался эхом, как отголоски далёкого прошлого. Воздух становился тяжелее с каждым шагом — будто сама тьма сгущалась в её лёгких. Проход сужался, каждый шаг отдавался пульсацией боли в висках. Каменные плиты под ногами были покрыты засохшей кровью. И тогда девушка увидела их.       Братьев. Точнее то, что от них осталось.       Их тела были искажены, раздавлены. Куски, что остались от их размозжённых лиц, будто смотрели в самую душу. Джейн чувствовала это. И в этом взгляде — только обвинение.       — Это ты, Джейн… ты нас убила… ты освободила его… всё из-за тебя...       — Нет… — хрипло прошептала она. — Я… я не хотела… Он… отец… Он толкнул меня… Я никогда не...       Девушка упала на колени. Камни вонзились в кожу, оцарапав ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разрывалось внутри. Она рыдала, как ребёнок, ломая ногти об пол, готовая ползти, вымаливать прощение, разорвать себя в клочья, если это даст им хоть мгновение жизни.       — Верни их… пожалуйста...       Из темноты, как шелест чешуи, донёсся голос, медленно наполняющий пещеру.       — Такое нежное отчаяние... Моя маленькая Джейн Хантер… Оно пахнет так сладко. Я не мог бы отказаться, даже если бы захотел.       Он наблюдал за её кошмарами. Но никогда не облегчал её муки. Лишь впитывал боль, как вино долгой выдержки. Он смаковал страдания, наслаждаясь каждым вдохом боли, каждым хрипом вины. ***       Переносить кошмары с каждым разом становилось всё тяжелее. Но, несмотря на все её мольбы и слёзы, они не собирались отпускать Джейн.       На этот раз всё начиналось иначе. Перед ней — переулок. Знакомый. Старый. Пыль пляшет в лучах багрового заката. Отец. Дик. Берт. Их лица — каменные. Их взгляды — острые, как обломки стекла.       — Ты клеймо, — говорит отец.       — Ты не наша кровь… ты наша ноша, — бросает Берт.       — Ты — груз. Камень на шее семьи, — с холодной ясностью произносит Дик.       — Мы умирали… а ты сидела и пряталась, чтобы не умереть первой.       Джейн тянет руки к ним.       — Пожалуйста… не отворачивайтесь… я всё исправлю… я… прошу…       Отец разворачивается первым. Его силуэт тает, как соль в воде. За ним — братья. Ни один не смотрит назад. Только спины. Только пустота.       — Папа! Дик! Берт! Не уходите! Не оставляйте меня!..       Тишина в ответ. Только пепел под ногами. Только одиночество, давящее, как плита на грудь. Только голос Уолтера — теперь уже внутри.       — Видишь? Они ушли. А я остался. Я — всё, что у тебя есть. ***       Тьма медленно отступает, как вода, оголяющая обугленное дно. Перед Джейн раскрывается зал — бесконечный, гулкий, заполненный зеркалами до горизонта. Они уходят вверх, отражаясь друг в друге, создавая иллюзию бесконечной клетки. В каждом — она. В каждом — искажённое отражение, кричащее беззвучно.       И в каждом из них — он.       Уолтер       Его глаза — кровавые фонари в темноте. Его образ — то зыбкая дымка, то тень за спиной, то лицо, приближающееся к стеклу. Из каждого зеркала он говорит с ней. Голоса переплетаются, становятся хором, как колыбельная безумия.       — Ты хотела справедливости? — нежно.       — А получила вечную вину, — жестко.       — Ты скучаешь по ним… я чувствую это, — с усмешкой.       — Без боли ты — пустота.       — Свет тебя отверг. Но я — нет.       — Ты открыла мне путь на волю… я лишь воспользовался этим.       — Ты — сосуд, а я — вино твоей гибели.       — Я — каждое твоё утро. Каждый твой вечер. И каждый твой кошмар.       — Ты принадлежишь мне.       Несчастная девушка закрывает уши, но шепот просачивается сквозь кожу, вибрирует в костях. Уолтер в ней — в крови, в дыхании, во взгляде. Слова липнут к телу, как шелк, как змеиная кожа.       — Разве не приятно… быть желанной, даже если это желание — яд, медленно убивающий тебя?       — Твоя боль — моя симфония.       Джейн бросается прочь. Бежит между зеркал. Отражения множатся. Она видит себя — разорванную, горящую, рыдающую, кричащую, тонущую.       Все пути ведут в его глаза.       И вдруг — свет. Тусклый, словно свеча в гробнице. Она тянется к нему, как к спасению.       Но её запястье ловит нечто холодное, густое. Тень тянет вниз — под зеркальный пол, в бездну. Там — он.       Темный дух поднимается из тьмы, как цунами из спокойного океана. Его руки обвивают талию девушки с торжественной нежностью. Объятия — как саван. Его голос — как бархат, пропитанный кровью её семьи.       — Не бойся, — шепчет. — Моя Джейн. Я здесь всегда. Я в тебе.       Она задыхается. Падает. Исчезает в нём. ***       Джейн просыпается — и сразу понимает: это её конец.       Воздух кажется вязким. Пульс в висках — чужой. Сердце выстукивает не её ритм. Она жива. Но не принадлежит себе.       И тогда он приходит наяву.       Сначала — как холод по позвоночнику. Потом — как тепло на внутренней стороне бедра. Уолтер не торопится, наслаждаясь моментом. Тень поднимается от ног — тягучая, с дыханием пустоты. Два алых глаза вспыхивают в темноте. И она сразу чувствует — не страх, нет. Стыд. Вину. Желание исчезнуть. Желание, которое он впитывает жадно и ненасытно.       — Моя маленькая… — голос его струится по коже. — Как ты прекрасна, когда плачешь. Когда дрожишь. Когда ненавидишь себя.       Уолтер касается её шеи — медленно, почти нежно. Пальцы — как змея, скользят по ключице. Останавливаются на груди. Сердце колотится под его рукой, и он улыбается.       — Ты всё ещё чувствуешь… это так изысканно.       Он опускается ближе, к её уху. Шепчет. Лижет страх с её кожи, как сладкий нектар с ладоней.       — Я хочу каждую искру боли. Каждую каплю вины. Они — твоя музыка. А я… я готов слушать её вечность.       Тело предаёт её. Оно дрожит. Оно чувствует. Оно впускает его. С каждым касанием Уолтер врастает в девушку — не как палач, как нечто интимное. Глубокое. Вездесущее.       — Не бойся, — говорит он, целуя её плечо. — Я не заберу твою боль. Я её сохраню. Буду беречь, как алмаз.       Он целует её горячую ладонь.       — Боль делает тебя моей.       Джейн хочет оттолкнуть. Закричать. Убежать. Но всё, что может — дышать. Глубоко. Судорожно. Проживать этот момент, как пытку. Слёзы текут по вискам. Тёмный дух собирает их губами.       — Это — священное. Не прячь. Я хочу всё. Абсолютно всё.       Он целует её губы — крепко, с темной страстью, без пощады. Не ради любви. Ради власти.       Джейн больше не борется. Но она чувствует. Её не сломали до конца — и это именно то, чего он хочет.       Он не позволяет ей исчезнуть.       Он оставляет её живой.       Чтобы она страдала.       Чтобы она жила этим.       Он касается её живота — медленно, будто рисует на ней свою подпись.       — Ты будешь чувствовать. Всегда. Это твой дар мне. А я — твой крест.       Он обвивает её руками так нежно, как если бы действительно мог ощущать к ней возвышенные чувства. Смешно... Уолтер не способен на светлые эмоции — лишь на искусное притворство, как ловкий актёр, играющий свою роль до конца.       — Я не разрушу тебя полностью.       Он прижимает её крепче, чуть ли не с тоской.       — Потому что ты — живая. Живая боль. Живая вина. Моя живая Джейн.       Он не хотел пустоты.       Он хотел, чтобы она чувствовала вечно.       Чтобы сгорала — медленно, сладко, для него.       И в этом аду… нет смерти.       Есть только она. И он.       И бесконечное "не отпускай свою боль, моя маленькая мисс Хантер".