Глава I. «Пора…»

Он уже давно запретил себе думать о том, что что-то в жизни приходит просто так. Всё, за что ты не заплатил, однажды кто-то у тебя отберёт. И у него отобрали. Вырвали из груди ещё бьющееся сердце и оставили открытую кровоточащую рану, наивно думая, что когда-то она сама зарастёт и закроет образовавшуюся пустоту. Вот только Малфой вспоминал об этой пустоте чаще, чем хотелось бы. Будь у него выбор, он предпочёл бы не вспоминать вовсе. Драко смирился с тем, что по юношеской глупости тешил себя иллюзиями о любви. Он не мог простить себе слабость. Но даже спустя несколько лет Малфой не определился, что именно он считал этой самой слабостью: разрешение отдаться порыву чувств или бездействие, когда та, кто их вызывал, туманным эхом растворялась на задворках души и памяти. Но Драко отпустил. Не стал бороться. Так может любовь отобрали лишь потому, что он сам позволил? Сам остался стоять на перроне, тоскливо глядя в след удаляющегося поезда, в стенах которого покоилась манящая нежность и порочная страсть. В Лондоне тем временем кипела жизнь. Все торопились кто куда. Кто-то на учёбу, кто-то на свидание. А Драко шёл спокойно, размеренно. Он благодарил болезненный опыт за возможность сохранять сдержанность и безэмоциональную уверенность в толпе несущихся в неизвестном направлении людей. Малфой подошёл к огромному застеклённому небоскрёбу, что так свободно простирался над его головой. Шпиль, казалось, разрезал само небо. Такое далёкое и бескрайнее. Он восхищённо смотрел на здание, явно предполагая, что тот, кто его построил — гений бизнес-индустрии. Естественно. Ведь хозяин этого небоскрёба — не кто иной, как Драко Люциус Малфой. Слишком самовлюбленно? Нет, всего лишь в стиле Драко. Годы шли. Он возмужал, стал выглядеть взрослее и серьёзнее, но идеально выглаженный костюм и излишняя самоуверенность оставались под его кожей. Как только он зашёл внутрь здания, послышались громкие приветствия присутствующих. Мужчина лишь одарил их кивком и направился в свой кабинет.

***

Как бы Гермиона ни старалась прятать в глубь своей памяти собственные мысли, ей это не удавалось. Как и не удавалось забыть о страницах, написанных после месяцев отягощающей боли и лежащих в ящике стола вот уже два года. В комнате было темно, но яркого света лампы ей хватало. Грейнджер всегда писала в темноте. Безусловно, она знала, что это было неправильно, но почему-то буквы появлялись на бумаге лишь тогда, когда её окружала темнота в гармоничном союзе с тишиной. Её рука потянулась к ящику стола, который она пообещала себе больше не открывать. Забыть и вычеркнуть из памяти. Но не вышло. Ей хотелось закончить это безумие, но часть неё желала, чтобы оно жило и прорастало в ней всю её жизнь. Гермиона достала страницы, сплетенные грубой веревкой, и начала листать. Вспоминая каждую строчку, написанную на них. Вспоминая тот день, когда всё началось, и тот день, когда бесповоротно закончилось. Она простила его за предательство. Но отпустить не смогла. А теперь решила, что пора. Пусть эта история будет жить на книжных полках магазинов, но наконец освободит её сердце от сжимающих до ноющей боли оков. Дрожащими пальцами девушка потянулась к телефону. Набрала несколько цифр, и после длинного гудка на той стороне телефона уже был слышен голос: — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — с ноткой еле уловимой радости произнёс мужчина. — Здравствуйте, мистер Пауэлл. Я бы хотела опубликовать роман.