⋆⋅☆⋅⋆

«Лучше поздно, чем никогда», – народная поговорка. *** 1. Отрицание.       Он – или она? – склонился над очередным трупом Каупанга, пытаясь найти знакомых средь дымки. Битва за город сломила не только его, но и большинство новобранцев, не видавших прежде такое месиво. Опытные берсерки обдавали их ледяной водой, тянули за уши, махали перед глазами, – делали всё, лишь бы они пришли в себя.       А меня это мало тронуло, что вызвало удивление среди остальных. Всю битву, держа клинок перед глазами и убивая хтонь, я думал о произошедшем на ужине. Как весть о лжи Дьяра разнеслась по хижине, как в уголках его глаз скопилась влага, как вздохнула Фрида...       Уже и не вспомню.       Только вот я и не поверил в правдивость слов Матиаса, поскольку в тяжёлой голове не оставалось место для осознания «очевидного». Как и сейчас.       Никогда бы не подумал, что на службе будут события похлеще, чем у меня в семье. Казалось, новобранцы, они же юные берсерки, всю жизнь жили в роскоши любви и знать не знают, что такое бывает среди товарищей. Но я до безумия ошибался: каждый за прошедшие года терпел своё и получал от жизни не только хорошее. Как и он.       Дьяр, сын Бори...       Раздражающий паренёк, который вечно попадал в перепалки и драки, не умел вести себя за столом, получал лещи и оскорбления, – оказался женщиной? Ну нет. Не верю не единому слову, даже после его признания моему отцу. Мало ли Дьяра заставили согласиться с лживыми представлениями во избежание казни: а вот за что – непонятно.       Но сейчас, разглядывая хрупкое телосложение между руин, я начинал злиться на то, как много совпадений. Вот они: не девичья сила, мужество, отсутствие страха, – и разве это может уместиться в фрекен? Сомневаюсь. Однако всю жизнь передо мной находилась Фрида – олицетворение коварности и беспощадности в женском обличье.       В то же время Дьяр сочетал в себе миловидную внешность, высокий голосок, нежность во взгляде и способность поддерживать других лучше, чем все мы. Я не понимал ничего: ни себя, ни недавнюю битву, ни «раскрытие» его тайны, – поэтому позволил себе не зарываться глубже в паутину, а оставить всё как есть.       Спустя мгновение из раздумий меня вывел Ивар, который положил руку на плечо и крепко сжал. Он зачастую считывал эмоции новобранцев и всяко успокаивал их, а мне и вовсе стал старшим братом. Опорой. Поддержкой. Я дорожил им, а он, быть может, мной...       – Подойди к ней, поговори. Вижу, эмоции терзают тебя изнутри. Но наезжать не стоит: ей самой плохо. Как и нам всем.       – Почему ты говоришь о «ней», а не о «нём», а? Вы все эля перепили или съели что-то отравленное?       И Ивар туда же, в ту же сторону!       – Много ли причин надо, Ульвар? Ты в самом деле не видишь очевидное? – он отдалился от меня и негромко сказал: – Я не заставляю тебя разговаривать, лишь совет даю. Через четверть часа построение: жду тебя и Цвию.       Цвия... Красивое имя, женское, и точно не подходящее моему Дьяру. Я упустил момент, когда оно начало звучать из всех уст, когда появилось в моих мыслях, и оттого слегка запаниковал. Дьяр – это Дьяр. Молодой, неопытный вояка. А Цвия – это что-то неизведанное ранее, не укладывающееся в моей голове.       Не верю.       Или не хочу осознавать...       Я раздражённо выдохнул и качнулся в сторону, сжимая переносицу. Затем развернулся на пятках и тихой поступью подошёл к нему, или к ней, – уж кому верить: себе или остальным? Впрочем, разберусь потом, когда осознание заполонит весь разум.       Он не заметил меня, а всё также продолжил всматриваться в знакомые лица среди горы трупов. Я хрустнул пальцами, посмотрел в небо, которое почернело за ту роковую ночь, и на выдохе произнёс:       – Дьяр, нас ждут, – затем глянул под ноги, пнул камушек. – Или как там тебя.       Я избегал взгляда с ним, боясь разочароваться и оттолкнуть от себя, потому что такова моя натура, и поделать с собой я ничего не мог. Я ненавидел ложь, ведь моё детство кипело в нём из-за отца, дяди и их верных друзей-ярлов. Поэтому решил отгородиться от неё раз и навсегда, чтобы не тревожить воспоминания.       Дьяр резко повернулся ко мне.       – Построение?       – Да, не отставай.       А дальше всё было словно в тумане, который окутал меня с ног до головы, запрещая думать. По этой-то причине оставшийся день я и не помнил... 2. Гнев.       Не потребовалось и нескольких дней, чтобы я, единственный среди товарищей, осознал очевидное. Не могу поверить, что снова повёлся на ложь! Да ещё и кого – близкого человека, к которому я испытывал уважение и что-то ещё.       Опять, как в тяжёлые детские годы, меня постепенно окружал обман среди близких людей. Я не желал признавать то, что весь мир состоит из плохого, что от каждого можно ожидать нож в спину. Однако мне пришлось, не маленький же. И если бы лет десять назад мне рассказали о настоящей жизни, существующей вне моей семьи, – упал бы в обморок.       Поэтому гнев стал тем, кто двигался со мной рука об руку во взрослой жизни. И я искренне не хотел этого.       Ложь... Её было чересчур много.       Я плавал в ней, задыхаясь и пытаясь дотянуться до чего-то светлого, что оставалось среди нас. Но не мог. Мои щёки, уши, руки, глаза словно пылали в огне, и я пытался сдерживать себя, чтобы снова не сотворить необратимое. Потому что крушить нерушимое – единственное, чего я желал и воплощал в реальность.       Содрогаясь от холода на улице, я ощущал взгляд Цвии на себе, но старался не обращать внимание. Получалось скверно, ибо все мои эмоции были написаны на лице, в том числе обида и ярость. И она хорошо видела их, ощущая чувство вины.       Я был этому рад.       Несколько дней подряд, точно под стать тому, что я чувствовал, была метель – непроглядная, запутанная и до жути раздражающая. Тренировки длились от силы несколько часов, после чего мы возвращались в барак, укрывались в шкуры животных и разговаривали ни о чём.       Наставники отпустили нас отдыхать, чтобы мы набрались сил перед испытанием на выносливость. Разбираясь с внезапным приливом эмоций, я пропустил эдакую новость мимо ушей. Опомнился лишь тогда, когда посмотрел по сторонам и не обнаружил ни единой души. Я был благодарен за то, что никто не лез ко мне с непрошенными советами. Иначе бы точно сорвался.       Я стоял посреди метели, непроглядной и шумной. Хлопья снега попадали мне за шиворот, в уши, в глаза; остужали накапливающийся пыл, заставляли прищуриваться и выдыхать горячим потоком, чтобы согреться. Но сосредоточиться не получилось: спустя мгновение моё предплечье охватила чья-то ладонь и потянула в сторону.       – Ульвар, давай поговорим...       Конечно, кто бы ещё это мог быть, если не Цвия? Моё лицо перекосило от злости, и, чтобы не натворить делов, я вырвал руку из хвата, оставил без внимания её просьбу и двинулся обратно в барак. Кулак сжался сам по себе, губы скривились, а сам я тяжело задышал.       Но она не сдалась: быстрым шагом догнала меня, вцепилась в плечи и повернула к себе. Ладно, будет как будет. Я перестал сопротивляться, но разговаривать по душам действительно не хотел, поэтому смерил её ненавистным взглядом и спросил:       – О чём? О лжи твоей?       – Ты знаешь, мне пришлось. Я ненавижу всё это. Мне так жаль и стыдно перед тобой, но выбора...       – Как же скучно и пусто. Выбор есть всегда и у всех.       Метель усилилась, завывая и оглушая нас, – точно просила замолчать и остудить пыл. Скопившаяся влага в уголках глаз Цвии показалась мне мороком, обманом, насмешкой, чтобы отрезвить меня и надавить на жалость. Так это было ли на самом деле – я не знал. Чтобы перекричать вой метели, Цвия приблизилась ко мне и прокричала в самое лицо:       – Ты что, шутишь!? Выбор есть у таких, как ты. У меня его никогда и не было!       Я резко дёрнул плечом и отступил на пару шагов. Чем же я заслужил подобное? Почему именно со мной? Казалось, я вдоволь натерпелся в детстве такому отношению к себе.       – В любом случае ложь остаётся ложью. Мы близки, – я сложил руки на грудь и поправил себя: – Были близки.       – Поверить не могу, что...       После этих слов меня окончательно понесло не в то русло. И нет, я не хотел такого исхода, но та планка, что удерживала баланс гнева и спокойствия, сломалась с треском, обнажая скрытое. Я сжал кулаки, оставляя следы на ладони, и набрал воздуха в грудь:       – Нет, замолчи. Не хочу ни слышать, ни видеть тебя и что-то связанное с тобой. Я ненавижу, Хель, ложь! Особенно от близкого человека. Но это не уже не столь важно. Могла бы хоть намекнуть или прямо сказать, но молчать до последнего, обманывая меня... Ненавижу... – я злился. Злился так, что ненароком размахивал руками и чуть было не задел её. Затем я подошёл вплотную, взял за грудки и притянул к себе, процедив: – ...такое. И тебя тоже. Да будет проклят тот день, когда я посмел заговорить с тобой. Когда зауважал.       Молчание прервалось моим судорожным вздохом, еле слышимым из-за воя непогоды:       – Просто исчезни.       – Хорошо.       И впервые я не услышал от неё ни злости, ни печали, ни радости... Она не выражала ничего, лишь пусто смотрела на меня и хлопала глазами, в которые попадали хлопья снега. Во мне никогда не кипел гнев так, как сейчас, и остановить себя я уже не мог. Мне хотелось выплеснуть своё недомогание, чтобы хоть кто-то почувствовал укол вины за бесконечную ложь.       Как итог – укол вины получил я. 3. Торг.       Дни сменялись ночами и наоборот, как и погода: то солнечно, то пасмурно, то метель. Словно она торговалась с нами. Кажется, я должен был что-то чувствовать, но кроме нарастающей вины и обиды ничего не было. Жил от отдыха к отдыху, не запоминая прошедшие дни, интересные моменты или результаты подготовок.       А Цвия действительно испарилась из моей жизни, хоть я и видел её на общих сборах и в бараке. Не жила – а всего-навсего существовала. Она не смотрела в мою сторону, не разговаривала со мной, не интересовалась обо мне у товарищей. И разве это было моим пожеланием?..       Дурак я, раз позволил гневу плеснуть ядом в Цвию. Повернуть бы время вспять – точно бы так не сделал. Никогда в жизни.       Выбрав мгновение, когда хорошая погода совпадёт с перерывом в тренировках, мы с Флоком отправились к костру, взяли наточенные ножи и принялись вырезать из деревяшек фигурки. С деталями у него получалось не слишком хорошо, поэтому я научил его вырезать всего-навсего силуэт ли́са.       – Нож держат между этим и этим, – я показал правильное расположение орудия для вырезки. – Тогда будет быстрее и чётче.       – Я понял.       Мне же хотелось позволить рукам вырезать то, чего хотел я, но не осознавал. Отключил разум, прикрыл глаза, и вдруг почудился знакомый лик среди тьмы в голове. Что ж, будет что будет: никто не увидит эту фигурку, а мне будет спокойно лишь от осознания, что она находится рядом.       Глупо ли это? Возможно.       Руки по памяти начали вырезать из деревяшки её очертание тела, силуэт растрепанных волос, а затем дело дошло до лица. Выразительные глаза, пухлые губы, изгибающиеся в улыбке, и прямой нос – всё это украшало её так, как никого не свете. Я безумно скучал по ней, а ещё сильнее – по старому Дьяру, с которым было так хорошо и спокойно.       Почему такое случилось со мной?       Если бы я вёл себя по-другому, был бы тот же исход событий? Думаю, что совсем другой, а вывод сам по себе сформировался в моей голове: не стоит показывать настоящие эмоции близким.       Спустя время я покрутил в руках фигурку и улыбнулся тому, что Цвия, хоть и не настоящая, улыбалась мне. Затем вспомнил о Флоке, повернулся к нему и показал деревяшку. Однако каких-либо слов не последовало: он покачал головой и грустно усмехнулся, сосредотачиваясь на своем деле.       Глаза получились поистине реалистичными и такими же глубокими, поэтому я впервые был доволен своим делом. А что насчёт улыбки – так она была самой искренней из всех, что я видел за последние недели.       Всматриваясь в очертание её лица, я вспомнил о нашей дружбе до раскрытия тайны. О том, как дрались и подначивали друг друга; о том, как сидели у костра, вырезали фигурки и разговаривали по душам. Может, если бы тогда я не давал предпосылок к своим приступам агрессии – было бы всё как прежде? Или если бы я сразу заручился её доверием? Жаль, что прошлое не исправить.       Мы так и сидели под щёлканье сгорающих дров, пока Флок не нарушил тишину:       – Ты своё настроение на других распространяешь, знал? Расскажи, что гложет тебя, а я постараюсь на трезвую голову поразмышлять. Хотя тут и так всё ясно. Держать в себе – не лучший вариант.       – Как думаешь, отчего она не доверяла мне? Мы же были близки, а близким доверяют, Флок. Даже тайны.       И он смерил меня таким взглядом, словно не понимал ни слова.       – Ты ошибаешься, Ульвар. Представь себя на её месте: девушка, загнанная в угол, имеющая только два пути – стать рабыней или умереть с голоду. Но тут появляется третий – прикинуться мужчиной и пойти на службу ради семьи. Думаю, все здравомыслящие выбрали бы третий путь не ради себя, а ради близких. И Цвия решилась на позор ради брата. Будь ты на её месте, то не рассказал бы никому, опасаясь раскрытия тайны.       – Разве я мог? Мог сдать её? Если бы Боги сжалились надо мной и вернули в прошлое, то я точно бы не дал усомниться в себе. Я виноват, она виновата, мы оба виноваты, но я бы так хотел исправить всё.       Я сглотнул вязкую слюну, опустил плечи и протянул ладони к костру. Чувство стыда постепенно накапливалось во мне, вытесняя обиду и гнев, и я был этому рад. Флок коснулся моего плеча и подбодрил:       – Так исправь, верни былое и забудь об обидах. Лучше поздно, чем никогда, верно?       – Верно...       И в этот вечер я поклялся себе, что впредь не буду поддаваться гневным провокациям, чтобы ещё больше не ранить близких людей. Засыпая с деревянной фигуркой под боком, я представлял, как возвращаюсь в прошлое и меняю всё, что аукнулось бы в будущем. И как было бы замечательно, если бы тайна Дьяра не раскрылась... 4. Боль.       Погода застыла на несколько дней, не меняясь в температуре или в явлениях. Серое небо удручающе действовало на нас, вызывало грусть и тоску, боль в голове и плохое самочувствие. Но нам было плевать. Воины мы или сопливые мальчики?       А она, на наше удивление, была сама не своя. Лежала на подстилке, отвернувшись к стене, и ни с кем не разговаривала. Колких шуток, уверенного взгляда и чавканья действительно стало не хватать среди рутины. Я жалел о том, что сорвался на беззащитную фрекен.       Мне было противно от себя.       Новобранцы, распаренные горячей банной водой, собирались возвращаться обратно в барак да лечь спать. Кажется, они звали меня, махали руками, пытались достучаться, но, сидя на скамье в парилке, я полностью погрузился в себя. Я ничего и никого не слышал – остался наедине с собой, пока вокруг размывались очертания стен. Меня пожирала совесть, кусками отрывая сердце.       Мои мысли заняли размышления о судьбе Цвии, о недавней перепалке. Тогда я сказал ей, что ненавижу её всей душой, и пожелал никогда больше не видеть. Что ж, могу согласиться – больше никто и не видел её привычный образ Дьяра, только серую мышь. Язык не поворачивается назвать фрекен «мышью», но так оно и есть: другими словами не скажешь.       После того разговора осознание пришло не сразу. Лишь потом, спустя почти две недели, когда из моей жизни испарился близкий человек, я стал ненавидеть себя. За характер, за слова, за детство. И хотел смыть, распарить кипятком, расцарапать ненавистного мне младшего сына конунга.       Возможно, тому поспособствовал разговор у костра с Флоком, но я никого не винил – лишь себя. И старался молчать, держать всё в себе. К Цвии я пытался подходить, но она сдерживала своё обещание и находила веские причины скрыться с глаз, как было на днях...       Она сидела около хижины Ивара, на деревянной скамейке, и рассматривала пальцы, оттирая их от грязи и пыли. Тревожить не хотелось – но мне было необходимо попросить прощения и, наконец, поговорить с глазу на глаз. Это была самая наглая просьба после всего того, что успел наговорить фрекен.       Я подкрался сзади и протянул платок, чтобы она смогла быстрее справиться с грязью после тренировки. Но моё действие оказалось без внимания или попросту незамеченным, поэтому я завалился на скамейку и как бы невзначай начал:       – Погода не радует.       Молчание... Тихое и гнетущее.       Щёки моментально обожгло приливом стыда, пальцы сами по себе начали теребить волчью накидку, глаза забегали по сугробам в поисках поддержки, но всё безуспешно. Натворил делов – возвращай всё на свои места. Если сможешь. Я не заслуживал прощения, но не оставлял попыток и не терял надежды.       Цвия аккуратно поднялась со скамейки, отряхнула снег и медленной поступью двинулась в барак. Пришлось подстраиваться под её темп ходьбы, чтобы быть на одном уровне: мне хотелось ощутить то же, что и она. Хоть это и невозможно. Она упорно оставляла без внимания все мои слова, действия; не разговаривала со мной и не бросала взгляд в мою сторону. Словно между нами ничего и не было.       Словно меня не существовало.       В жизни я никогда так сильно не жалел о сказанном, как сейчас. Мне не хватало её среди рутины, раздражающей и одинаковой. А Цвия с трепетом вносила краски в этот мир, делясь теплом, но сама того не осознавала. Действовала как чувствовала – и ни разу не прогадала с выбором.       За это мы ей благодарны.       Я ускорил шаг, чтобы встать прямо перед ней; заглянул в глаза и протянул руку к плечу, но она сделала несколько шагов назад и отвела взгляд к небу. Затем попыталась обойти меня с разных сторон, но я не дал дорогу. Настоял на своём.       – Постой со мной минуту, пожалуйста, – я осознавал, как жалко и беспомощно выглядел в её глазах. Но мои цели были куда важнее, – Поговори со мной.       И тут снова молчание. Молчание, молчание, молчание...       – Послушай меня, Цвия.       Она молниеносно просунулась между мной и протянутой рукой, ускорила шаг в разы и поменяла дорогу уже не в барак, а в хижину Ивара, где сей же час царили спокойствие и тишина. Она зачастую заходила туда, чтобы побеседовать наедине с товарищем или побыть одной, уплетая за обе щеки угощения. Я это наверняка знал.       Видели бы нас со стороны, то точно бы усмехнулись или то хуже – засмеялись до первых слёз. Правда, смешного ничего не было. И вот, уже перед самой дверью я резко схватил её за руку, притянул к себе и как можно мягче, но с ощутимым нажимом, произнёс:       – Да стой же!..       И впервые за несколько дней она посмотрела прямиком мне в глаза, отчего я растерялся и позабыл все заготовленные ранее слова. Но быстро собрал все мысли в единую формулировку, вдохнул побольше воздуха, а сказать что-либо так и не успел, поскольку был перебит дрожащим голосом...       – Мне нужно переодеться.       Мгновение спустя я был отрезвлён громким дверным хлопком: она снова скрылась от меня в месте, куда мне было запрещено заявляться. И поделать я ничего не мог, лишь стучать в окна и выглядеть дураком в глазах многих. Однако такого точно не будет. Я пнул снег под ногами, ссутулился и выпалил:       – Буду, значит, сидеть и ждать!       ...после этого я почувствовал отвращение к себе. Такое вязкое и раздражающее, что вызывало во мне снова и снова приливы агрессии.       Голова кружилась то ли от температуры в бане, то ли от мыслей. Я посмотрел на свои руки, которыми когда-то прикасался к ней. Нет, я не заслуживал и не заслуживаю такого. На ладонях словно до сих пор оставалась её кровь с нашей борьбы при отборе в берсерки. Вот она – алая, стекающая на мои колени и прожигающая их насквозь.       Я резко мотнул головой, отгоняя морок, но перед глазами снова почудился знакомый лик. Улыбка Цвии сводила с ума, очаровывала и тянула к себе – сдавшись, я очертил её скулы и подбородок пальцем, затем потрепал по волосам. Но прежний морок в обличье Цвии поменялся в лице, схватил меня за локоть и притянул к себе:       – Жалеешь о сказанном? Ты заслужил подобной участи. Заслужил! Представь, каково мне. И, быть может, дело в тебе, что я не доверила свой секрет, а не во мне? Виноват только ты. И больше никто. Ненавижу тебя и всех, кто посмел унижать меня: хоть голословно, хоть молчанием, – без разницы. Подумай о других, Ульвар, не то станешь как свой самовлюблённый папаша. Эгоистичным ишаком.       – Закрой свой рот!       Однозначно, я сходил с ума: Цвия не могла так говорить обо мне, хватать за локоть и прочее. Но разве я, тот, кто позволил себе подобным образом общаться с ней, не заслуживал такое? О, заслуживал куда больше, чем выдуманные слова.       Слова об отце и сравнение с ним неприятно отозвались в моём сердце, заставляя дышать чаще от гнева и ненависти к себе. И опять в мыслях он. Конунг, родной отец, единая кровь...       – Ненавижу, – прошептал я.       Себя, свои слова, свою семью...       Не-на-ви-жу.       Я затрясся всем телом, удерживая руки возле груди, но хватило этого не надолго. Мгновение спустя я последовал на поводу у эмоций: с наслаждением надавил ногтями на кожу и провёл сильнее, вызвав ничтожную боль. Мне хотелось сломать, расцарапать, стереть в порошок всё, что связано с моим отцом: в том числе и себя самого.       Время замедлилось в разы.       Точно пребывая в истерике, я всё сжимал и сжимал ногти на своей распаренной коже. На предплечьях появлялись алые полоски, проступала небольшими каплями кровь, однако мне было всё равно. Безразлично. Лишь мучал один вопрос: и разве это настоящий воин? Тот, кто причиняет себе боль и удовлетворен такому? Вот же...       Собрав все оставшиеся силы, я влепил себе оплеуху, мотнул головой и прислонился к горячей стене. Чувство стыда за содеянное облило меня с ног до головы. Я глянул на свои раны, мгновенно смыл их горячей водой и окунул лицо в таз, чтобы точно прийти в себя. Что двигало мной в тот момент – не знаю. Ненависть?       Она самая.       –Хель... меня... дери, – процедил я, убирая со лба окровавленные прядки волос и всматриваясь в своё отражение. – «Эгоистичный ишак», да? Прямое попадание, Цвия.       Я сел на скамью в предбаннике, нашёл старое полотенце и обмотал раны. Фрида бы не гордилась такому, я уверен: она воспитывала меня сильным, а в итоге получила нечто другое в обличье младшего брата. Думать уже не было сил, поэтому я решил вернуться обратно к товарищам.       И к ней.       Накинув на себя рубаху, я, как ошпаренный, вылетел на мороз и побежал в хижину. Оставленные мною царапины под повязкой зажгло так, что в уголках глаз скопилась влага, но мне было безразлично: я заслуживал и физические травмы в том числе.       Непривычная в бараке тишина тронула мои уши, вызвав одно недоумение, – все легли по койкам и не дождались меня. Значит, пробыл я в парилке наедине с мыслями достаточно долго. Лишь Флок пялился на меня так, словно изучал. Мы встретились взглядом: мой – ненавистный, его – насмешливый, – и он тут же повернулся к стене, окончательно оставляя меня одного.       Ну и Хель с ним.       Затем я опустил взгляд вниз и наткнулся на Цвию, которая впервые спала, повернувшись к камину, а не к стене. Сердце зачастило, дыхание стало тяжёлым: я не мог смотреть на неё. Чувство вины пожирало меня, беспощадно и болезненно. Вот уж настоящий воин!       Я не мог думать ни о чём, лишь, еле переставляя ногами, двинулся в её сторону. Её подстилка непривычно зашуршала, когда я всем телом завалился рядом и протянул руку к ней. Храбрая и воительная фрекен сейчас казалась такой беззащитной и напуганной, что больно отозвалось в моём сердце. Невесомо очертив её подбородок, скулы и щёки, как тогда – в мороке, – я сдался и прошептал так тихо, как никогда в жизни:       – Прости эгоистичного ишака. Не знаю, чем думал: тебе и так нелегко, несёшь тяжести в одиночку, а тут я свалился на шею с обвинениями. Как дитё малое, признаю. Подарок судьбы или её насмешка, тут уж тебе решать, но я склоняюсь ко второму. Не заслужил ни твоего взора, ни улыбки, ни тебя. Прости меня, Цвия. Хотя такое не прощается и не забывается – всегда всплывает наверх вопреки всему хорошему. Но я не теряю надежд.       А в ответ – молчание, – как я и хотел. 5. Принятие.       Говорят, что прощение близкого человека нужно заслужить всеми силами. И я старался бороться с собой, чтобы отпустить обиду и злость, что скопились во мне с того дня. И у меня получилось.       Оставалось загадкой лишь то, отчего Цвия так внезапно решила поговорить со мной, напрочь забывая об обещании. Но, по правде, это последнее, что волновало меня среди других недосказанностей. Я был рад воспользоваться этой возможностью и попросить прощения, вернув былые времена. Я понял, что обман от неё – это не конец дружбы или чего-то ещё.       Я давно простил её и грезил, чтобы она простила меня. Да и товарищество с женщиной, говорят среди народа, держится крепче и надёжнее, нежели с мужчиной. Везде можно отыскать долю хорошего.       Непривычное солнце не сходило с неба весь день. Море билось о камни, птицы громко пели, но я не обращал внимания на величие природы. Весь мой взгляд и разум были сосредоточены на Цвии, которая сидела передо мной на камне, неловко пожимала плечами и рассказывала о своей жизни.       Мы сидели на утёсе, на котором когда-то тренировались. На её лицо падал луч солнца, отчего она жмурилась и прикрывала глаза ладонями. Никогда я не видел человека красивее её и не мог отделаться от мыслей: мне хотелось прикоснуться к ней, заключить в объятия и успокоить, сказав, что отныне буду рядом.       Её голос звучал как колыбельная Фриды, которую я не слышал уже лет так двадцать точно. И очень скучал.       – ...а остальное ты знаешь. И слова конунга, и желание казнить меня за ложь.       Она закончила свой рассказ спустя пару десятков минут, но они пролетели молниеносно, не подействовав на нас никак. Никогда в жизни я не испытывал такой стыд, как сейчас: чего Цвия повидала за двадцать лет жизни – одному Одину известно. И я когда-то посмел её обижать, оскорблять и бить? Извинения крутились на языке, но вместо них вырвалось кое-что другое...        – И ты на такое пошла? Безумная.       Нелепая «шутка» разбавила напряженную атмосферу, что царила вокруг нас. Все мои прежние мысли о лжи оказались такими бездумными, что было неловко смотреть в её глаза. Я просунул руку под накидку, во внутренний карман, и зажал пальцами фигурку Цвии, думая, как преподнести это. Но «ответ» на мой вопрос явился быстрее, чем я успел что-либо сказать:       – А был выбор? Поделишься, может?       И она одарила меня такой улыбкой, словно весь мир нынче улыбался мне: солнце – лучами, птицы – песнями... А я потянулся к ней, обхватил за шею и нежно обнял, перед этим показав фигурку. Мне ничего не хотелось от жизни: только заручиться её доверием и быть рядом, сопереживая и защищая от всех невзгод.       – Как красиво! Прям настоящая я, – она уткнулась в моё плечо и тихо-тихо зашептала: – Мне никогда не дарили такое. Да и среди знакомых нет мастеров своего дела. Это так... Спасибо. Будет моим талисманом.       Может, и вовсе хорошо, что человек, к которому я питал неизведанные чувства, оказался женщиной. Так легче осознавать и принимать. С недавних пор я переосмыслил всё, что окружало меня, отпустил былое и приготовился жить настоящим, радуясь мгновениям подле неё.       – Прости меня, – я приподнялся, заглянул в её глаза и на выдохе закончил: – За всё, что наговорил. Если, конечно, сможешь.       – Ого, второй раз извиняешься. Бьёшь свои же рекорды, вояка.       И тут я понял, что в ту ночь откровений она слышала меня. Однако пусть так и будет – от этого ничего бы и не изменилось. Или уже изменилось? Согласилась на такой разговор из-за того, что услышала моё раскаяние? И ладно.       Время пролетало незаметно, точно со скоростью света, но мы заблудились в нём, поглощённые беседой и друг другом. Цвия расслаблялась с каждой секундой – а я не мог налюбоваться ей, зачарованный силой и отвагой фрекен. Моей фрекен. Которая в миг осмелилась на задуманное: подвинулась ближе, перекинула ногу и усадилась на мои колени. Затем обняла так нежно, как никогда, зарываясь в шею и не желая отпускать ни на миг.       – Сойдёт?       Впервые за прошедшие недели я почувствовал себя так хорошо, что нестерпимо хотелось улыбаться и одаривать близких подарками. Что бы ни произошло – я уже был дома, уютном и родном, где любят не за поступки, а за само существование. Цвия отдавала мне то, чего не хватало всё детство: своеобразную любовь и заботу.       Мы так и сидели под лучами солнца, не желая отпускать друг друга, питаясь невысказанными чувствами. Но одно слово, такое крошечное и родное, нарушило дыхание и коснулось моих ушей:       – Люблю.       И я тоже. До безумия.