Кельд Бешеный меняет профессию

      После одного неудачного дня, вернее, ночи, хмурый от головной боли Кельд сидел в таверне у Керли, своем излюбленном убежище, и мрачно разглядывал собственное отражение в кривоватой медной кружке. Всего один истеричный болван и глупое невезение оставили его без неплохой работы. Опять.       Да еще и вполне реальная перспектива переселиться за решетку замаячила. И куда теперь податься невезучему парню?       Приблудный менестрель – тощий, длинноносый, узкоплечий, но голосистый, вдруг ни с того ни с сего затянул песню: Мы лихие негодяи, нас зовут гроза морей…       Кельд заслушался, он всегда любил пиратские песни. Керли, проходя мимо менестреля, одобрительно усмехнулась и решительно водрузила на его стол кружку пива, которую несла другому посетителю. Тот не посмел протестовать: хорошие менестрели забредали сюда редко.       А менестрель как будто не заметил пива. Закончил залихватскую песню и тут же начал другую, и тут у Кельда мурашки пошли по коже. Да не от самой песни, а от того, что наконец понял, для чего был рожден и чему посвятит жизнь.              Да! В самом деле, чем он, Кельд, здоровенный силач и ловкий, бывалый удалец, хуже этого, тощего, длинноносого, узкоплечего?! Он станет менестрелем! Великим бродячим бардом! Во всех тавернах ему будет почет, стол и кружка лучшего пива! Да что пива! Да что в тавернах! Он будет желанным гостем в… в… !       Где именно Кельд будет самым желанным гостем, он сразу придумать не смог, но пока это было и не важно, – воодушевленный, он уже мчался на поиски ближайшего музыкального инструмента.              Это было не просто мимолетное вдохновение, это было подлинное призвание! Кельд и раньше всегда брался за новое дело со всей присущей ему старательностью, а теперь словно гениальная муза вселилась в его одержимый, нацеленный на великие дела ум. Все прошлые навыки, что были в его жизни, вспыхнули новым светом и озарили его восходящий путь.       Приторговывая, а при случае и приворовывая на рынке, он заработал себе на разные инструменты.       Навыки работы с деревом помогли ему выбрать и наладить свои инструменты наилучшим образом.       С упорством, закаленным трудом на мануфактуре, он учил ноты и прочие музыкальные премудрости.       Луженая глотка, которая так хорошо пригождалась, чтобы орать на рынках, привлекая всеобщее внимание, отлично подходила и новоявленному гениальному исполнителю стихов и песен.       Разбойничьими засадами да наскоками он отлавливал бродячих менестрелей и заставлял их учить его всяким стихам, интересным рассказам, балладам, песням и прочему искусству, делиться всякими секретами и познаниями.       А потом и сам приловчился сочинять!              И тогда Кельд отправился в долгие странствия по далеким краям, где о нем не ходила дурная слава и никто не знал его в лицо. Но быстро узнали! Новая слава вспыхнула о великом бродячем менестреле, Кельде Песенном, вспыхнула как пожар, и как пожар разнеслась по краям и весям.       Кельд никого не боялся и ничего не стеснялся. Персонажем его историй мог стать и самый презренный бандит, и самый обожаемый герой, и последний нищий, и великий правитель. Старым и младым, мужам и женам он равно посвящал свои самые разные произведения. Дарийцы и тарнийцы, а также всякие порождения природы, цветущие, растущие, бегающие, летающие и плавающие, все жили и радовали слушателей в великом разнообразии стихов и песен, которые не уставала выплескивать фантазия Кельда. Никто и ничто не избегало его острого взгляда и озорного воображения! Эпические баллады возносили то героев, то самые, казалось бы, банальные и неинтересные создания земные на невиданные высоты невероятных историй: то возвышенных, от которых вздыхали и рыдали все ремесла и сословия, то едко-сатирических, от которых равно ржали и властные богачи во дворцах, и нищие разбойники в лачугах.       Кельд исстранствовал чуть ли не все известные и доступные ему земли вдоль и поперек. Всякий дом мог дать ему приют и пищу. Попутная телега могла подвезти его с большим или меньшим, но комфортом. Дикие звери, наводящие страх на местную округу, сами разбегались в ужасе, когда этот странный большой человек при виде ощерившейся стаи хищных чудищ нехорошо радовался, хватался за устрашающего вида штуковины и принимался издавать ритмичные громкие завывания, сопровождая их богатырскими воплями.       Честно говоря, Кельд в своем самозабвенном творчестве так увлекся, достиг таких высот в сочинении самых изощренных историй и форм их изложения, что со временем уже и не всякое место и не всякий слушатель был ему рад. Ослепленный ярким ореолом самосозданной славы, он не замечал, что во многих местах люди спешат собрать ему достаточную плату, чтобы он поскорее ушел куда-нибудь еще, и желательно подальше. Родители запирали детей, чтобы те не наслушались дурного и не загорелись идеями стать такими, как Кельд Песенный. Мужья ревновали жен, а те в свой черед беспокоились, что популярный менестрель непременно втащит их благоверных в какой-нибудь сомнительный, опасный для своего благополучия кутеж, какими его странствия нередко сопровождались.       Благопристойные, тщательно поддерживающие определенную репутацию заведения, дома и семьи все чаще под всякими предлогами отказывали Кельду в приеме. Он, впрочем, оставался популярен у таких заведений, где любили всякого рода эксцентричные вещи. Но, увы, публика в таких местах быстро пресыщалась, искала себе новое развлечение, и Кельд отправлялся дальше.       Он выучил даты всяких ярмарок, народных гуляний, праздников и тому подобных массовых мероприятий, где такие, как он, были всегда желанны. Но одного этого было мало, это приедалось и ему самому, да и заработок такой был непостоянен.       Кельд пробовал странствовать за моря, но в первые же дни обнаружил в себе столь страшную слабость перед морской болезнью, что пересечь и реку иначе чем пешком стало для него почти непосильным испытанием. Зато, вдохновленные таким опытом, по прибрежным городам зазвучали его новые песни и баллады, посвященные нелегкой морской жизни, столь меткие и комичные, или столь душераздирающе пронзительные, что от них смеялись и рыдали и насквозь просоленные морские волки.       Этот не очень приятный, но в итоге полезный урок тоже не прошел мимо внимания Кельда, и он продолжил изобретательно обращать всякий свой опыт, даже неприятный, в новый вдохновленный репертуар, что не только вернуло ему прошлую добрую славу, но и вознесло ее на новые высоты!       Прошло немало лет такой жизни, и весь материк, кажется, был наполнен славой о Кельде Песенном, великом менестреле. Он появлялся и в лачуге, и у ночного костра, и в шумной таверне, и в величественном дворце, и у скромного отшельника, и перед великой толпой. Он пел и о мирном уюте, и о громе войны. Молва ходила, что он и сам совершил несчетное число всяких подвигов в своих несчетных странствиях, побывал за всеми краями света, и чуть ли не в одиночку истребил несметные полчища всяких чудищ, разбойников, разгонял великие армии и флоты. Что это были за чудища, что за разбойники-пираты, какие такие армии и флоты пали от руки Кельда Песенного, – никто толком, разумеется, на самом деле не знал, но какая разница, когда это все говорят и это так эпично звучит! Кого надо, тех и истребил, – они, в конце концов, с того света уже ничего не расскажут и не оспорят, верно?       А Кельд тем временем уже остепенился, заматерел, разбогател, и не видел больше нужды странствовать по всем краям света и ночевать в чужих домах. У него давно был свой, большой и богатый, и все в нем было как он мечтал, и любящая жена родила ему красавицу дочь, которая пошла вся в отца: пока тот тяжким трудом зарабатывал для семьи, или отдыхал в обществе гостей, юная чертовка то носилась на лошади по окрестностям, оставляя за собой штабеля сраженных ею волков и юношей, то со своей служанкой переодевалась парнем и развлекалась, изучая самые разнообразные и не всегда благоприличные уголки жизни большого города. С годами, впрочем, остепенилась и она.       Прошло то время, когда Кельду приходилось трудиться, чтобы слава бежала впереди него, и бегать за деньгами, – теперь слава работала на него, и деньги тоже текли, когда его как известную, пусть и порой несколько экстравагантную личность, приглашали на всякие торжества, или сами стремились нанести визит ему.       Вот и в день, когда Кельдово семейство выдавало дочку замуж (жених, даром, что молодой щеголь, попался толковый, все о политике да торговле рассуждал, большие планы. Это хорошо, будет молодая жена и занята, и обеспечена), в доме шло празднество, лилась музыка, напитки, всюду мелькали гости.       Городской журналист, какой-то южанин с типичной бандитской внешностью по имени Фольз, обсуждал с девушкой-коллегой Кельдовы баллады об армиях, войнах и восстаниях. Его чем-то особенно цепляли пафосные описания, и сцены купания лошадей, – впрочем, в повадках явно угадывался отставной кавалерист.       Приглашенный менестрель, вернее, один из многих здесь присутствующих, – тощий, длинноносый, узкоплечий, но голосистый, вдруг ни с того ни с сего затянул песню, быстро привлекшую внимание многих окружающих: Когда скромняга бард отдыхал от дел С Бешеным Кельдом он песню эту пел. Уж лихой он хват, Разбойник и пират, Но в жизни такой он вовсе не виноват! Он с детства голодал, Рыбой торговал, Но жить благородно, красиво желал! Освоить мастерство, построить вам хоть дом! Но вот он на улице, и ни гроша при нем! Кельду вы заплатите Чеканной монетой, чеканной монетой, во-оу! Кельду вы заплатите - Зачтется вам это!       Гости оживились, одобрительно похлопывали в такт, кто-то даже подпевал, а менестрель продолжал тянуть приятным голосом: Бойкая натура, пошел в мануфактуру, Без дел не сидел, – но вот он вновь не у дел! Пришлось ему опять Призвание искать, Но что б он ни делал, а добра не видать! Он бил и в бровь и в глаз, Был ранен он не раз, Он тащил всю работу, а деньжат не запас! К чему эта беда, никак я не пойму? Он ведь очень старался, пусть повезет ему! Кельду вы заплатите Чеканной монетой, чеканной монетой, во-оу! Кельду вы заплатите - Зачтется вам это!       Когда-то у Кельда, помнится, мурашки шли по коже, даже не от самих залихватских песен, а от того, что наконец песни стали посвящать ему лично. Но теперь он был уже не тот наивный и несамокритичный юнец. А потому, когда менестрель закончил, Кельд отозвал его тихонько к себе и, чуть наклонясь в кресле, проговорил укоризненно: – Не так все было. Где же твое уважение к истине, о менестрель? – Уважением хорошую историю не сложишь! – самоуверенно заявил в ответ тот, поглаживая лютню. – Ты пришел ко мне в дом в день свадьбы моей дочери, и принес мне дар в виде своей песни, но ты делаешь это без уважения… – неодобрительно качая головой, Кельд еще больше наклонился вперед, и…       Вот только жизнь стала налаживаться, только завелось признание, богатство, семья, дом, и все, чего всегда хотелось. Только натворил дел лихих и славных… как все опять перевернулось с ног на голову.       И Кельд, как часто случалось прежде, неожиданно остался один. Дымом развеялось все, что успел нагрезить: странствия и приключения, слава, богатство — последние он представлял смутно, но это, наверное, было бы замечательно.       Теперь только и оставалось, что очнуться и сообразить, что он все еще на берегу Кротицы, неподалеку от таверны Крикливой Керли, задремал и свалился с вынесенного рекой на плоский илистый берег чурбачка, и все лицо заляпало пахучей речной грязью.       Невезение и несчастливые случайности продолжали преследовать его.       Может, и вправду вновь профессию поменять?